Трус

Марина Александровна открыла дверь и увидела внука.

— Ванечка! – обрадовано начала она, и тут же обеспокоенно спросила: «А где мама?»

            Мальчик, не отвечая, перешагнул через порог, прошёл в прихожую и прислонился к холодной стене.

— Где-где… — опуская глаза, пробурчал  он, — со своим новым бойфрендом встречается.

            Ваня спокойно мог бы назвать очередного мужчину, появившегося «в друзьях» его матери «хахалем» или употребить в его адрес словцо покрепче, вроде тех, которыми  при каждом удобном случае пользовались его одноклассники, полагая, что именно это сделает их взрослее в глазах окружающих. Но такой уж был у Вани характер: он никогда не позволял себе не то,  что бы выругаться нецензурно  – он даже жаргонных слов старался избегать.

            Марина Александровна, услышав про очередного кавалера своей дочери, присела на пуфик, который она недавно перетащила из комнаты  в прихожую, и, горестно вздохнув, скрестила на груди худые, морщинистые руки.

            Помолчав какое-то время, она, не глядя на Ваню, произнесла:

            — Что уж делать, дружок…  Видимо, придётся потерпеть какое-то время.

            При этом, с плохо скрываемыми в голосе нотками грусти, женщина  прибавила:

— Ты уж держи себя в руках, мой хороший. Никак, видно, мамка твоя не нагуляется.

И видя, что Ваня словно застыл, уйдя с головой в свои мысли, тихо сказала, словно задавая вопрос самой себе:

— В кого только она такая уродилась? Не знаю. Я её воспитывала хорошей, доброй девочкой.

Заметив, что Ваня перевёл на неё свои, полные неизбывной тоски, глаза, продолжила: «Да-да, представь себе, хорошей и доброй. А главное – порядочной!»

— И когда она только успела измениться в худшую сторону – даже не заметила, — закончила, вставая, Марина Александровна.

Спустя некоторое время, когда они пили на кухне чай с вареньем и конфетами, Ваня неожиданно  спросил:

— Баб, а как ты думаешь, если я в наш кадетский корпус буду на следующий год поступать — это хорошо? Или мне всё-таки в нашей школе лучше остаться учиться?

Марина Александровна относилась к той категории людей, которые редко задерживались с ответом, но в этот раз вопрос Вани застал её, что называется, врасплох.

— А… — протянула она в нерешительности, удивившись такому внезапному решению мальчика,  — а как же в этом случае быть с твоей мечтой  стать математиком? Не зря же ты второй год усиленно занимаешься алгеброй. Ведь ты же хотел…

Но Ваня не дал ей договорить.

— Мало ли, что я хотел! — перебил он, насупившись.

И, проведя рукой по светлой чёлке, отбросил волосы со лба назад:

— Надоели все эти чужие мужики!  А так, — он сделал глоток чая из белой  чашки с синими горошинами, — хоть видеть всего этого не буду.

— Но… — опять заколебалась Марина Александровна, — туда же не берут раньше девятого класса…

— Не, баб, — Ваня опять отхлебнул чай и развернул карамельку, — со следующего года будут брать после восьмого, я уже узнавал. Так что всё склеивается, как надо.

И он, засунув конфетку в рот, в первый раз за всё время, пока был у бабушки, улыбнулся. А потом принялся пить чай маленькими глоточками.

— Ой, сынок, даже не знаю, что тебе сказать, — подперев подбородок ладонью, задумчиво произнесла Марина Александровна.

Она тот час же представила Ваню в военной форме, и ей почему-то стало как-то не по себе. Невысокого роста, щупленький, он не выглядел на свой возраст. Ну, какой из него кадет-десантник! На него, поди, и размера формы не найдётся! Это сейчас он сидит перед ней и радуется, что у него всё так хорошо «склеивается». А сможет ли он вообще там учиться? И, говоря по сути, чего хорошего в этом кадетском корпусе? Небось сплошная муштра да солдафонский устав. Сидел бы, правда, да учил свою математику… Голова у него умная! И ведь  каких успехов он за последнее время добился! Два раза в олимпиадах побеждал: сначала в городской, а затем и в областной. И оба раза занял первое место.

Все эти мысли молниеносно пронеслись в голове Марины Александровны. Она уже хотела открыть рот, чтобы отговорить Ваню от такой ненужной, на её взгляд, затеи, но, посмотрев в глаза мальчика, которые продолжали оставаться грустными, неожиданно для себя самой произнесла совсем другое.

— Ну, что же, — при этом ей всё-таки не удалось скрыть вздоха, — поступай, как решил. В конце концов, ты уже большой, и свою будущую жизнь ты в состоянии построить сам.

— Спасибо, баб, — просиял Ваня. Он встал, подошёл к бабушке и чмокнул её в щёку, — я не сомневался в том, что ты меня поддержишь.

Обувшись в прихожей, он взял  Марину Александровну за руку и крепко сжал её в знак благодарности. А после этого отправился к Игорю, с которым они решили поступать вместе.

В отличие от Вани, ситуация у Игоря дома была достаточно благополучной. Родители, два брата-близнеца и он, Игорь. А главное – никаких посторонних людей! Всё, как говорится, «чин-чинарём».

Но, когда Ваня поделился с другом своей мыслью – поступать в  кадетское училище – Игорь тут же загорелся:

— А давай! – сказал он, и при этом глаза его засветились, — так надоело с этими мальцами возиться! То с ними погуляй, то им почитай, то одно, то другое. И при этом, когда один хочет банан, другому надо непременно достать из банки солёный огурец. Так меня это достало!

— Знал бы ты, как меня бесконечные мамкины ухажёры достали!- подумал при этом Ваня, но вслух произносить это не решился.

Вот так два друга, не откладывая дела в долгий ящик,  договорились со следующего дня ежедневно, до уроков,  ходить на школьную спортплощадку, чтобы бегать по дорожке на длинные и короткие дистанции, а так же подтягиваться на турнике.

Дочь Марины Александровны – Анжела – была, если честно, очень даже неплохим человеком.

По своей натуре она была редкой чистюлей, поэтому содержала жилище в таком идеальном порядке, что с ней могла сравниться разве что какая-нибудь педантичная немка, в жизни которой чистота занимала первое место.  Кроме того, Анжеле неизвестно  от каких потомков передался изысканно-утончённый вкус, поэтому панно, картины и эстампы висели в комнатах и прихожей не беспорядочно, а так, словно были созданы находиться именно в этом месте, и только для того, чтобы удачно гармонировать друг с другом.

Анжела великолепно шила, и, хотя времена, когда в магазинах было невозможно купить красивую и стильную одежду, давно прошли – женщина частенько доставала из кладовки швейную машинку и принималась шить собственноручно скроенные платья и блузки.

И поварихой была она отменной, что уж говорить!

Блюда русской и татарской кухни (Анжела была наполовину татарских кровей) получались на удивление вкусными. К обеду у неё всегда  имелась у бутылочка сухого или полусладкого вина – в зависимости от приготовленной пищи. Причём она безошибочно знала, к чему, например, можно подать популярную и всеми любимую грузинскую «Хванчкару» с неповторимыми нотками миндальных орехов и красных ягод, а к чему подходит  ароматный и чуть-чуть терпкий вкус азербайджанской  «Шемахи», которую отличали ни с чем несравнимые бархатно-пряные тона.

И только в одном была у Анжелы слабость: мужчины рядом с ней долго не задерживались. После того, как, сгорев в одночасье от неизлечимой болезни,  ушёл из жизни её муж, которому она отдала всё – и страстную любовь, и ласку, и нежность, сердце у неё стало, словно скала, одолеть которую после  мужа не удалось ни одному представителю сильного пола.

Анжела, которая в свои сорок с хвостиком, выглядела так, словно ей едва исполнилось тридцать, из примерной мамы периодически превращалась в страстную и горящую безумным огнём любовницу. Паспортные данные неумолимо указывали ей на дату рождения, будто пытались убедить хозяйку тоненькой книжечки с фотографией в том, что ей, как ни крути, пошёл уже пятый десяток. Но Анжела редко заглядывала в свой паспорт. Сорок два года  был  для неё тем самым возрастом, когда в плане естественных желаний природа периодически настаивала на своём. Поэтому в доме Анжелы то и дело появлялись мужчины. Причём выбор свой она делала, не основываясь ни на социальном положении, ни на  финансовом благополучии, ни на внешности понравившегося ей очередного кавалера.

Анжела безо всякого смущения приводила очередного «втюрившегося в неё по уши мужичка»  в свой дом и  жила с ним какое-то время. И вроде бы всё шло неплохо, пока…

Пока из раза в раз не наступала одна и та же развязка. Сердце, вспыхнувшее, казалось бы, самой настоящей и трепетной любовью, через какое-то время начинало угасать вместе с желанием оставаться с тем или иным мужчиной дальше. Хорошо образованной и много где побывавшей Анжеле очередной «любимый» вдруг начинал так надоедать, что она без зазрения совести выставляла его из своей уютной квартиры, что называется, «с вещами». Более того, она никогда потом не делала попыток вновь восстановить отношения. Инициатором всех без исключения расставаний была она сама, но, несмотря на любовь, которая, казалось, так недавно просто испепеляла сердце как её собственное, так и мужчины, находившегося рядом, она разрывала отношения навсегда. И никогда больше об этом не жалела.

Так происходило с завидной регулярностью (если, конечно, кто-то мог позавидовать женщине, постоянно меняющей мужчин только потому, что они ей внезапно перестали нравиться).

Пока Ванечка учился в начальной школе, он никак не воспринимал мамины увлечения противоположным полом.  Но шло время, Ваня рос и потихонечку взрослел. Получив из  уст одноклассников информацию, чем занимаются взрослые люди в своих спальнях, а так же периодически улавливая перешёптывания за своей спиной, в которых нет-нет, да мелькало имя его матери, Ваня стал, наконец, задумываться над тем, что в их семье творится что-то не очень хорошее. Но  главное – проанализировал он ситуацию на свой мальчишеский лад — в этом действительно была виновата та, кого он всё ещё продолжал любить больше всех на свете. Его мама.

И вот, когда ему исполнилось тринадцать лет, он в один прекрасный день закатил дома такой скандал, перешедший в истерику, что даже боевая по своему характеру Анжела, не на шутку перепугалась.

Ваня же, размазывая слёзы по лицу, которое легонечко тронули веснушки, кричал так, что в стенке, находящейся в зале, нешуточно дрожали стёкла, угрожая хозяевам вот-вот выпасть. Люстра, казалось, была с ними  во всём согласна, потому что  раскачивалась с ними в такт, убедительно показывая всем своим видом, что она сейчас возьмёт – и упадёт прямо с высоты почти в  три метра.

Живший у матери с сыном  кот британской породы, услышав Ванины крики, незаметно спрятался в заднюю часть дивана и сидел там тихо несколько часов, пока окончательно и бесповоротно не убедился в том, что  энергия его хозяина больше не вырывается наружу, и что в доме, наконец, наступила долгожданная тишина. Потом Мишель аккуратно сходил в свой туалет, порылся там толстыми серыми лапами (больше для приличия),  но от еды в тот вечер  отказался, предпочтя спрятаться в диван снова. Видимо, он посчитал это место неким убежищем, которое сможет его защитить при любой ситуации.

Позже, когда Мишелю случалось утащить со стола кусок рыбы или колбасы, он неизменно прятал его в своем укромном месте. Ваня, который порой сидел с задачками по алгебре до глубокой ночи, иногда слышал хруст или чавканье, доносящееся из-под дивана. А это проголодавшийся к полуночи Мишель, с удовольствием уплетал свои запасы, прекрасно зная, что его, как бы он ни хрустел и ни урчал от удовольствия, из надёжного убежища никто не достанет.

После «разборок», устроенных сыном, Анжела, казалось, на какое-то время поутихла в своих желаниях. Она вновь полностью погрузилась в домашние дела, шитьё и вязание. Нашла работу, расположенную недалеко от дома, и после окончания рабочего дня спешила домой.

Так продолжалось примерно год. Пока, наконец, Ваня, возвратившийся как-то раз  из школы, не обнаружил на кухне здоровенного детину. Тот сидел за столом и пил кофе из его, Ваниного, бокала. При этом бокал выглядел в руках новоявленного маминого друга так, будто он был вытащен из детского сервиза.

На молчаливый вопрос сына, который недоуменно воззрился на хлопочущую рядом с детиной маму, Анжела в кухне отвечать не стала. Она быстро взяла Ваню за руку и увела его в комнату. А там, пустив в ход все женские хитрости – от нервного передёргивания плечами при плаче до счастливого, чуть ли не детского, смеха, она начала уговаривать Ваню, чтобы тот не закатывал больше скандальных сцен, и что этот мужчина – «честное слово, последний в её несчастной и всеми позабытой жизни».

Ваня, которому что-то внутри подсказало, что здоровяк – далеко не последний представитель  сильного пола,  в которого его мама влюбилась до умопомрачения, в этот раз повёл себя намного благоразумнее. Вернулся в кухню, познакомился с громадной личностью, у которого была квадратная голова с мясистыми щеками и не менее пухлыми губами. Ещё у него было весьма интересное имя: Кондратий.  После этого съел тарелку борща и два куска чёрного бородинского хлеба, за что получил от верзилы что-то вроде комплимента: «Наш человек!»  Вежливо сказал «Спасибо» то ли маме за борщ, то ли мужику великанского телосложения за чисто мужскую оценку своей личности — и удалился в свою комнату.

По истечении некоторого времени, когда Ваня понял, что его догадка оказалась верной, поскольку Кондратий исчез в неизвестном направлении, подобно предыдущим маминым «друзьям», он вторично сдержал себя. Правда, попытавшейся поговорить с ним Анжеле, в этот раз что-то грубо ответил и со злостью вырвался из её объятий, когда она попыталась дружески поцеловать его.  После этого парень закрылся в своей комнате и долго не выходил из неё.

Когда же мама привела к себе  ещё одного приятеля, который по возрасту годился Ване в старшие браться,  мальчик спокойно поздоровался с ним, а затем, под предлогом того, что надо выкинуть мусор, спустился во двор.

Именно в тот вечер, пока он раскачивался на качелях, пришла ему в голову мысль, что в своей жизни надо что-то кардинально менять.

            Кстати, Артём (себя в присутствии Вани он неизменно называл Артёмом Владиславовичем, видимо для того, чтобы дать  почувствовать, что он хоть и молод, но уже кое-что понимает в этой жизни) прожил в их квартире рекордно долго – полгода.

            А когда мама «уволила»  Артёма, с которым Ваня уже успел свыкнуться, потому что тот порой даже  играл с ним в компьютерные игры, а один раз помог решить очень сложную задачу по математике, над которой пацан безуспешно бился часа два, Ваня откровенно заскучал.

Когда  же через некоторое время Артёма сменил очень интеллигентный и обращавшийся к Ване исключительно на «Вы» преподаватель экономики из коммерческого колледжа, Ваня принял судьбоносное в своей жизни решение: во что бы то ни стало поступить в кадетский корпус, который потом давал своим выпускникам преимущество на поступление в лётное училище.

«Как же быстро летит время!» — думала Марина Александровна, стоя перед настенным календарём, вверху которого был изображён пейзаж с русскими берёзками.

Она стояла перед ним уже так долго, что, казалось, хотела выучить наизусть, на какой день приходилась та или иная дата. При этом женщина шевелила губами, так что со стороны действительно могло показаться, что она что-то изучает и пытается запомнить.

На самом деле Марина Александровна просто задумалась. Она не обращала внимания на числа, которые были отмечены в календаре красным. Не придавала значения ни праздникам, ни выходным дням. Она смотрела на календарь невидящими глазами, отмечая про себя, скорее подсознательно, чем целенаправленно,  что неумолимое время опять обвело её вокруг пальца:  то, что вроде было совсем недавно, оказалось давно прошедшими днями.

— Ванечка уже два года, как в «кадетке» учится, — произнесла  Марина Александровна. Произнесла настолько тихо, словно передавала кому-то секрет величайшей важности. Или оттого, что сама не верила в то, что между тем сентябрьским деньком, когда Ваня прибежал к ней  перед началом построения, прошло уже почти два года.

Вспомнив то утро, Марина Александровна невольно улыбнулась. В отглаженной форме (а она-то боялась, что её мальчику не найдётся подходящего размера!), в начищенных до блеска берцах и новой военной кепке (голубых беретов только что зачисленным в кадетский корпус носить первые полгода не полагалось), Ваня заскочил к бабушке, чтобы ещё раз убедить её, что у него действительно всё хорошо, а заодно произвести впечатление.

Когда началась учёба, Ваня быстро свыкся с мыслью, что приказам людей в «настоящей» форме надо подчиняться без промедления. Он никогда не жаловался на своих товарищей, старался воспринимать всё то, что происходило в его жизни, достаточно адекватно. Преподаватели и воспитатели, а также все те, с кем пришлось учиться Ване, были им вполне довольны. Иногда  Ваня с грустью вспоминал о том, как его друг Игорь «срезался» на экзамене по математике – то ли от волнения, то ли попался ему действительно сложный вариант. И непонятно было тогда, кто расстроился больше – Ваня или сам Игорь.

И вот прошли два года…

Бывают же в жизни такие совпадения, но в те минуты, когда Марина Александровна стояла перед большим календарём в кухне, Ваня, достав из кармана маленький календарик, смотрел на него и тоже думал о том, что два года, которые он провёл в «кадетке», пронеслись так незаметно…

Всё ему здесь нравилось: и учёба, и руководство, и постоянные поездки на соревнования, и шахматные турниры, которые проводились как между кадетами, так и с учениками обычных школ. Был, правда, один случай, о котором он не любил вспоминать.

— Но на то она и жизнь, – резонно рассуждал повзрослевший Ваня, – чтобы иногда показывать, кто в ней, в жизни этой, чего стóит.

Он тогда проучился ещё всего ничего, каких-то три месяца. Выйдя как-то под вечер, чтобы немного размять мышцы на турнике (Ваня остался верен себе с тех пор, как они с Игорем ежедневно тренировались для поступления), он обратил внимание на то, что за углом корпуса, явно затевалась драка.

Не любивший ссор и драк и поэтому никогда не ввязывавшийся в них, Ваня, в этот раз почему-то решил вмешаться. Но не для того, чтобы поучаствовать в «кипише», а для того, чтобы разнять задир его же года поступления.

— Не лезь, — оттолкнув Ваню, самодовольно произнёс долговязый заводила, — без тебя разберёмся. И тут же предложил:

— Может быть, хочешь померяться силами?

Если бы он предложил это сейчас, Ваня, который за два года научился многочисленным приёмам, возможно бы и согласился, но тогда…

Тогда он, ругая сам себя за то, что вообще подошёл к пацанам, которые вскоре действительно разошлись безо всяких потасовок, сделал шаг назад. Сделал – и тут же услышал от долговязого насмешливое: «Трус!»

— Трус! – наперебой закричали ему и те, кто минуту назад были готовы раболепно расстелиться перед своим, смахивающим на каланчу, предводителем.

— Трус! Трус! Трус! – доносилось до Вани всё время, пока он шёл до двери корпуса.

В чём состояла его трусость, он, собственно, так и не понял. По мужским законам (а в них Ваня научился разбираться очень быстро) ничего особенного в том, что он не ввязался в драку, не было.

            Но долговязый и двое других кадетов, которые иногда встречались Ване то в учебном корпусе, то в столовой, то на общем построении, неизменно продолжали называть его этим постыдным для мужчины словом. Впрочем, когда кадета Платонова (как потом узнал Ваня фамилию долговязого парня, предложившего померяться с ним силами) отчислили за плохую успеваемость, два других парня, которые недавно называли Ваню «трусом», тот час оставили его в покое.  Один из них – Артём Сергеев – даже сделал попытку сблизиться с Ваней, предложив ему свою дружбу.

            Но Ваня отказался. «Тот, кто подставил меня один раз, — думал он, — вероятнее всего, сделает это вторично».

            Так дружба между ним и Сергеевым не состоялась.

            — Так… — проговорил майор Карташов, оглядывая класс и внимательно всматриваясь в лица мальчишек. – Кто готов научиться прыгать с парашютом? Поднимите руки!

            Увидев, что желание изъявили почти все, он усмехнулся и, прищурив глаза, изменил вопрос.

             — Поднимите руки только те, у кого за всё время обучения по физ.подготовке всегда было «отлично».

            «Лес рук» мгновенно поредел. Несмотря на то, что бéгом, маршевыми бросками, плаванием и прочими видами физкультуры  все занимались регулярно, оценку «отлично» имели далеко не все. У многих в четверти стояли зачётные «четвёрки», которые парней, в общем-то, устраивали.

            — Та-а-ак, — меж тем протянул Карташов. – А теперь только те, кто учится по всем предметам на круглые пятёрки.

            Из кадетов-девятиклассников остались только двое – Ваня и ещё один мальчик — Женя Грошев, который был сиротой. Видимо, понимая, что надеяться в этой жизни придётся только на себя, Женя проводил часы, отведенные для личного времени, исключительно в компании книг. Он никогда не ходил на дискотеки, которые организовывали для кадетов по субботам. Вместо этого, он оставался в корпусе с книжками и тетрадками, которые, казалось, сделались неизменными спутниками его жизни. Правда, к Жене периодически приезжали какие-то родственники, даже забирали его к себе на каникулы. Но выходные дни мальчик предпочитал проводить в корпусе. На вопросы, которые ему сперва задавали, вроде тех, почему он не хочет ехать к родным, он упорно отмалчивался. В конце концов, от него отстали.

            Увидев только двух оставшихся с поднятыми руками кадетов,  Карташов спросил, с трудом скрывая удивление:

            — Это что же, выходит, так мало отличников? В былые годы, насколько я помню, число было побольше.

            — Разрешите обратиться, — поднял руку кадет Галичев, сидевший за второй партой.

            — Обращайтесь, — разрешил Карташов.

            — А что? — немного насмешливо спросил Галичев, — прыгать с парашютом разрешается только отличникам? Или парашют лично спрашивает у каждого, какие оценки у него в журнале?

            — Поясняю, — нахмурив лоб, ответил Карташов. – Лично спрашивать здесь буду исключительно я. У самого-то, поди, успеваемость далеко не лучшая, зато амбиций, как я погляжу – вагон и маленькая тележка.

            — Ну, почему же? – Галичева оказалось не так-то легко сбить с толку, — вагон пятёрок и маленькая тележка четвёрок.

            — Да неужели? – деланно удивившись, приподнял брови майор и посмотрел на сидевшего за столом учителя русского языка и литературы Суворкина.

            Некоторые учителя в «кадетке» работали не на полную ставку, поэтому им разрешалось не носить военную форму в отличие от кадровых военных, которые так же работали на учительских и воспитательских должностях.

            Суворкин относился к тем, кто военной формы не носил. Но увидев взгляд майора Карташова и расценив его, как вопрос, обращённый лично к нему, учитель русского языка встал, вытянулся в струнку и ответил по-военному чётко:

            — Так точно, товарищ майор, — показатели у кадета Галичева всегда отличные.

            — По крайней мере, по русскому языку, — добавил он. – Про остальные предметы сказать не могу.

            — По русскому языку, говорите? – переспросил в раздумье Карташов, постукивая пальцами по поверхности стола.

            — Да. Вернее, так точно! — поправился Суворкин, продолжая стоять перед майором по стойке «смирно».

            — Ладно, — неожиданно смилостивился Карташов, и, поочерёдно указав пальцем на Ваню, затем на Женю Грошева и последним на Галичева, — подойдёте после уроков ко мне в кабинет. И чтоб я вас не ждал! – закончил он, покидая класс.

— И сколько мы будем ещё приседать да отжиматься? — не переставая, ворчал Галичев, — что мы сюда за этим, что ли, пришли?

Ваня и Женя ничего не говорили, но, видно, и им уже надоела такая «подготовка» к прыжкам с парашютом. Вместо того, чтобы заниматься более, как им казалось, нужными делами и тренировками, они уже третью неделю действительно не занимались ничем, кроме упражнений, которые постоянно выполняли на занятиях по физ.подготовке.

Азарт, который поначалу присутствовал в каждом из них, постепенно угас, потому что все эти упражнения были уже знакомы, а нового им пока ничего не предложили.

— Хоть бы про устройство парашютов что-нибудь рассказали, — думал Ваня, посматривая по сторонам. – Действительно, сколько эта морока будет ещё длиться?

Словно подслушав его мысли, Женя Грошев, который слыл в «кадетке» непревзойдённым молчуном, выпрямился и, отпыхиваясь, сказал, словно ни к кому не обращаясь:

— Как надоело, а, пацаны? Может, мы зря сюда пришли?

— Кому надоело – того не держу! – зычный голос неизвестно откуда появившегося Карташова заставил вздрогнуть всех троих.

— Но товарищ майор, — начал было Галичев…

— Отставить! – гаркнул Карташов, на котором этот раз был надет комбинезон, а не повседневный китель. И вообще он казался сегодня преисполненным какого-то достоинства, наблюдать которое кадетам ещё не приходилось.

— За мной! – скомандовал он, —  ша-а-а-гом марш! И пошёл, не оглядываясь, со спортплощадки.

Ребята поспешили за ним.

— Лебедев! – не оборачиваясь, обратился Карташов к Ване, — что тебе вообще известно о парашютах?

— Ну, — не сразу ответил опешивший от такого вопроса Ваня, — с ними прыгают.

— Понятно, — всё так же, не оборачиваясь, продолжил Карташов.  – «Прыгают», — передразнил он Ваню, — не велики же у тебя знания.

И, обернувшись к кадетам, добавил:

— Запомните на всю жизнь. Парашют – это устройство, которое служит не для прыжков, а для замедления процесса падения в пространстве! Надеюсь, я понятно изъясняюсь?

— Так точно! — первым ответил Галичев, — товарищ майор, а мы на лётное поле идём?

— Ну и выскочка же ты, Галичев!  — Карташов даже шаг замедлил. – Будешь задавать лишние вопросы, пойдёшь у меня сейчас обратно в корпус!

Галичев тут же демонстративно зажал ладонью рот, и дальше все четверо шли уже в полном молчании.

Они действительно пришли на лётное поле. Но ни самолётов, ни вертолётов там не было. Зато их встретила группа других кадетов, среди которых Ваня неожиданно увидел Артёма Сергеева.

— Вон вышка в конце поля, видите её? – донёсся до них голос инструктора Григорьева.

— Видим, — нестройно зашумели парни.

— К вышке бе-е-е-гóм! – скомандовал он. И Ваня, забыв про усталость, рванулся вслед за остальными к тренировочной вышке.

Так начался их второй этап по подготовке к прыжкам.

Никто не ожидал, что вблизи вышка окажется довольно большой – целых девяносто метров в высоту, хотя издали она казалась намного ниже.

Правда, в первый день кадеты поднялись на вышку на каких-то двадцать метров. Но уже с двадцати метров люди, стоящие внизу,  показались Ване, довольно маленькими.

— Что же будет, когда мы научимся покорять высоту полностью? – подумал Ваня.

А опытные инструкторы, которые взялись обучать «зелёных»  кадетов, постепенно увеличивали высоту, на которую должны были взбираться все те, кто решил научиться прыгать с парашютом.

И вот наступил день их первого прыжка.

Галичев, который хотел прыгать непременно первым, стоял в списке  третьим, и теперь бубнил что-то  недовольным тоном себе под нос. Женя Грошев, который вообще поставили последним, воспринял это спокойно.

Первым совершить прыжок должен был Ваня. После его фамилии в списке значился Артём Сергеев.

— Нехорошо, наверное, что я никого не предупредил о предстоящем прыжке, — не переставая, думал Ваня. Но когда в его голове нарисовалась картина, как разволновалась бы Марина Александровна,  он тот час отмёл эту мысль.

— Мама же, наверное, вообще никак не отреагировала, — с горечью подумал кадет. – В её жизни я давным-давно занимаю одно из последних мест.

— Лебедев!  — внезапно услышал он голос Карташова, который уже находился на вышке и говорил в мегафон, — приготовиться!

Ваня, который не ожидал, что его фамилию выкрикнут так быстро, бросился проверять, правильно ли сложен его парашют.

— К подъёму готов! – просигналил он снизу  флажками.

— Приступить! – раздалась вторая команда. И Ваня, как их учили, стал безо всякой спешки подниматься наверх. Вот позади тридцать метров. Вот пятьдесят. Семьдесят. Ещё чуть-чуть. Когда он добрался до самого верха, первое, что спросил Карташов:

— Страха нет? Голова не кружится?

— Никак нет, — ответил Ваня, у которого вид сверху вызывал неподдельное восхищение.

Григорьев помог приладить парашют, закрепившись с Ваней в тандеме, и вот они уже стояли на самом краю. От земли их отделяло девяносто метров.

— Готов? – услышал он голос Карташова.

— Готов! – ответил Ваня и, подчиняясь командам инструктора, который находился сзади, шагнул словно в пропасть.

Земля стремительно начала приближаться к нему.  В голове мелькнула мысль, что всё происходит уж слишком быстро, но где-то рядом практически сразу раздался щелчок, затем сверху послышалось что-то похожее на хлопок. Это в тканевый купол резко ворвался ветер. Ваня даже не успел ничего понять, как круглый оранжевый парашют уже раскрылся над обоими прыгунами.

Умело управляя стропами, инструктор помог Ване приземлиться так, чтобы он при соприкосновении с землёй, не ударился об неё с непривычки ногами.

Когда Ваня подошёл к группе, стоявших внизу кадетов, ожидающих прыжка, его встретили одобрительные крики.

— Ну… расскажи! – тут же задёргали Ваню одноклассники, — страшно было? А взбираться как? Не тяжело?

Ваня, который ожидал от прыжка большего, поначалу растерялся.

— Да я не знаю даже, что рассказывать, — пожал он плечами, — я и не понял ничего.

— Чтобы понять, — вмешался в разговор подошедший Григорьев, — тебе надо будет прыгнуть с высоты трёх или даже четырёх тысяч метров, —  вот там ты ощутишь и свободное парение, и ощущения будут совсем другими.

— А при прыжках с этой тумбочки, — он указал глазами на вышку, — ты ничего не почувствуешь.

— Сергеев! – прозвучало меж тем сверху.

Артём, который так же, как и Ваня, не ожидавший услышать свою фамилию, вскинулся и побежал проверять парашют, запакованный в сумку.

Никому, даже самому себе, Артём не  хотел признаться, что записался в парашютную секцию только потому, что узнал, что в неё взяли Ваню. Успеваемость у него была не лучшая, но он так долго ходил за майором  Карташовым, что, в конце концов, изрядно надоел ему своими просьбами. Карташов же воспринял уговоры Артёма, как целенаправленное желание – действительно быть первым в десантировании, которое немыслимо без умения прыгать с парашютом. Поэтому, поругав его для острастки, через какое-то время всё-таки уступил настойчивым просьбам.

При этом майору и в голову не могло прийти, что ходивший за ним по пятам Артём Сергеев, преследовал совершенно другие цели, а именно – показать Ване, считавшемуся одним из лучших кадетов, что он, Артём,  далеко не хуже.

Проверка снаряжения была чистой формальностью, но её надо было выполнять. Поэтому Артём расстегнул сумку, убедившись, что сложенный в ней парашют лежит правильно, затем просигналил флажками, что к прыжку готов, и после этого стал  взбираться на высоту девяноста метров, как недавно это делал Ваня.

Теперь глаза всех тех, кто стоял внизу, были устремлены на него.

А Артём преодолевал одну ступеньку за другой. И  тут вдруг произошла совершенно неожиданная вещь. Сергеев, который поднимался по лестнице что-то уж слишком медленно, поднявшись на три пролёта, неожиданно резко развернулся и начал спускаться вниз.

Инструктор первой группы, находившийся вместе с кадетами на поле, тот час побежал к вышке.

— Что случилось? – закричал он, — хотя кричать было совсем не обязательно, потому что погода была тихая и безветренная.

— Что? Что? – затормошил он спустившегося вниз Артёма, — голова закружилась с непривычки?

— Да ну! – и голос Сергеева неожиданно сделался сдавленным, — не буду я прыгать, — не могу я…  Не моё это…

— Я… я… я… — Артём словно подбирал слова и вдруг неожиданно произнёс: «Боюсь я!»

Стоявшие полукругом кадеты, замолчали, как по команде. И только инструктор, который за время работы навидался всякого, недоуменно пожал плечами:

— Что же сразу-то не сказал? Мы бы тогда кого-нибудь другого взяли.

А Артём Сергеев бросил на землю сумку с экипировкой и с какой-то злостью закричал на тех, кто совсем недавно тренировался вместе с ним:

— Ну, не могу! Боюсь я высоты! Трус я! Трус! Трус!

И он зашагал с лётного поля, хотя за кадетами вот-вот должен был приехать микроавтобус.

Ваня, который  раньше слышал от Артёма эти слова, только по отношению к себе, продолжал смотреть в спину уходящему Сергееву, в то время как остальные стояли, не зная, как отреагировать, почувствовал что-то вроде жалости, которая липким комом подкатила прямо к горлу.

А Артём прошёл ещё немного и, резко обернувшись, снова зачем-то закричал изо всех сил:

— Чего уставились? Трус я! Не понятно, что ли?

Никто не сказал ему ни одного слова. Не возразил. Не остановил.

Но Артём ни в каких остановках не нуждался. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он в отчаянии бросил на землю свою форменную кепку и побежал прочь.

***

После первой неудачи Артём всё-таки остался учиться в кадетском корпусе. О  несостоявшемся прыжке ему никто не напоминал. Через год он сумел преодолеть свой страх и прыгнул с парашютом сначала с инструктором, а потом один, чем вызвал у Вани чувство неподдельного уважения. Но это была уже совсем другая история…