Чуть-чуть о дружбе, фотографиях и еловых шишках

Это был, наверное, первый день, когда они никуда не пошли. Тучи хмуро заглядывали в окно, словно предупреждали:

            — Выйдете – будет вам… Вот только попробуйте выйти!

И в доказательство своих угроз довольно успешно метали в  оконное стекло крохотные капельки даже не дождя. Дождика! Который, если бы они всё-таки решили выйти, взяв зонты, вряд ли напугал бы их, разве только настроение испортил…

            Спустя какое-то время, увидев на улице не собирающихся идти домой людей и, видимо, убедившись в своих довольно слабых методах воздействия, небо решило исправить эту ошибку. В доказательство своего могущества оно нахмурилось ещё сильнее, вдали неожиданно  засверкало и даже загремело. Но гроза так и не разразилась. Подарив идущим по дорогам людям с десяток молний,  больше смахивающих на зарницы, небо, очевидно, решило, что этого будет вполне достаточно. А гром, который был  похож на ворчливого старика, что-то буркнул полуосипшим басом еще раз – и… тоже отправился восвояси. Видимо, у него были в тот день свои планы, которые он решил реализовать в другом месте.

 Чем там ещё грозилось ватно-серое небо,  Мила не слышала. Вернее, не слушала. Её голова, которая в последнее время редко реагировала на смену погоды, внезапно дала о себе знать, и Мила решила прилечь на диванчик, предусмотрительно положив голову на коричневый кожаный подлокотник. Туда, где она ночью оставляла свои новенькие часы, которые ей недавно подарили на день рождения.

Боковая часть дивана была настолько широкой, что если бы Мила носила не одни, а несколько часов, они бы спокойно уместились на ней. Но в этот раз вместо часов Мила осторожно положила на кожаную обивку широченной  диванной боковушки свою голову и закрыла глаза.

Кажется, она уже почти уснула, как вдруг услышала то ли  тихий вопрос, то ли извинение:

— Ой, ты спишь, а я не знала даже…

— Считай, что уже нет, — так же тихо ответила Мила и открыла глаза. Это было своеобразной полуправдой. Мила даже не поняла, задремала она или нет, но то, как Лейла вошла к ней в комнату – она не слышала.

Впрочем, это было неудивительно. У Лейлы была на редкость беззвучная походка, если ей приходилось передвигаться по дому. Порой Мила даже говорила в шутку:

— Кошка – и та царапает линолеум, когда ходит, а ты – нет.

— Но у меня же нет коготков, как у Муси, — отвечала Миле Лейла. И вполне серьёзно добавляла:

— Вот если были бы – то тоже царапала бы. И ходила бы куда громче.

— Ага, — засмеялась один раз Мила. – Знаешь, есть такой анекдот?

— Какой? – и в глазах у Лейлы промелькнуло любопытство .

— А вот такой, — начала Мила, присаживаясь на табуретку в кухне, — один мужик проснулся утром после сильного возлияния и кричит жене:

— Дорогая, забери кота да спрячь его куда-нибудь подальше!

— Господи! — восклицает жена, — да чем тебе кот-то не угодил?

— Да голова раскалывается, а тут ещё он по ковру своими лапами: топ, топ, топ… Ну, невозможно слушать! Башка сейчас лопнет!

Тогда Лейла смеялась долго. То ли над незадачливым мужчиной, который «перебрал» накануне, то ли над котом, который ходил по ковру и «топал», создавая невообразимый по его меркам шум.

Но в этот раз она только тихонечко улыбнулась и предложила:

— Может быть, тебе чаю налить?  Давай налью и прямо сюда принесу.

— Вот ещё! – чуть не подскочила Мила и тут же схватилась за голову: «Ой!»

— Разбудила я тебя, спать не дала, — с упрёком сказала  Лейла себе самой.

Она уже хотела осторожно, как это всегда бывало, выйти из комнаты и затворить за собой дверь, как  вдруг Милины слова: — Расскажи мне что-нибудь. Пожалуйста…  — остановили её прямо в дверном проёме.

Они познакомились совершенно случайно. На фотовыставке. Бывают такие выставки фотографов-непрофессионалов, которые проходят почти незаметно, безо всякого шума и помпезности, потому что их нигде не рекламируют. Но вход на них открыт, а цены, чтобы пройти и посмотреть чёрно-белые и цветные картины, которые были схвачены через видоискатель фотокамеры, весьма демократичные.

Лейла, которой в один воскресный день надо было скоротать время, потому что её подруга Катюша запаздывала к заранее обговоренному времени встречи, от нечего делать зашла на фотовыставку, даже сама не зная, зачем.

Фотографировать Лейла не умела, более того – в её доме такая вещь, как фотоаппарат, никогда не водилась. Сам процесс фотосъёмки её совершенно не интересовал, а фотография, как вид искусства, привлекала мало. Поэтому, бродя по практически пустым залам, она то и дело поглядывала на часы. Она словно ждала, что время, которое поневоле пришлось провести среди не блещущих гениальным воплощением окружающего мира фотографий, наконец-то закончится, и они пойдут с Катей прогуляться по тенистым улицам, а то, может, позволят себе расслабиться в кафе. Всё-таки на календаре было воскресенье!

Впрочем, на нескольких  видовых фото Лейла всё-таки задержала свой взор. На одном из них был снят обычный пейзаж, который привлекал внимание своими красками. Лейла плохо разбиралась в том, что называется  «графическим редактором», поэтому восприняла «Весну в городском парке» такой, какой она была изображена на фото – яркой, солнечной, дразняще-озорной. Ей и в голову не пришло, что фотограф хорошо владел как фотокамерой, так и компьютерными программами, которые позволили улучшить фотографию и убрать все огрехи, которые он допустил во время съёмки. Рассматривая парк, который её глаза видели уже, наверное, не один десяток раз, Лейла вдруг обратила внимание на то, что недалеко от неё стояла молодая женщина, видимо, из «непрофессионалов» с пачкой фотографий в руках. Рядом с ней находился невысокий лысоватый мужчина, который что-то то ли сердито, то ли строго выговаривал одетой в джинсы и лёгкий свитерок собеседнице.

Этот тип, говорящий с вызывающими нотками в голосе, Лейле не понравился сразу. Она терпеть не могла лысых мужчин, хотя подсознательно понимала, что потеря шевелюры – это не их вина. Скорее всего, внутри человеческого организма дали сбой какие-то гены, а, может быть, пресловутый обмен веществ сработал не в пользу наличия густых и крепких волос – здесь Лейла затруднилась бы ответить, потому что была не сильна в медицине. И, тем не менее, как бы то ни было, лысые мужчины всегда вызывали в её сердце неприязнь. В этот же раз неприязнь усилилась в несколько раз. Уж слишком резко отличались друг от друга стоявшие рядом с ней мужчина и женщина. Лысый продолжал говорить, но теперь его тон превратился из недовольного в нравоучительный. Даже в насмешливо-нравоучительный, как отметила про себя Лейла. Обладая аналитическим складом ума, она моментально чувствовала малейшее изменение  в том, что её окружало, потому что мозг у неё  привык всегда  сравнивать то, что когда-то было воспринято. И это «когда-то» не имело временнóго интервала: произошли  события давно или случились вот только что: в её голове словно работал невидимый датчик, который выдавал информацию тогда, когда это требовалось.

Собеседница же его —  на вид ей было чуть меньше сорока — слушала его, глядя куда-то в сторону. Она немного покраснела и своим видом больше напоминала ученицу, которую отчитывает строгий учитель. Фотографии  в её руках  немного подрагивали, что выдавало внутреннее волнение. Но она ни разу не перебила лысого мужчину, который, яростно жестикулируя, что-то говорил про тональную перспективу, про соотношение объёма неба и воды на фото, про то, каких результатов можно добиться при ночной съёмке, если фотографировать не на автоматическом режиме, а ставить выдержку с диафрагмой вручную, и что-то там ещё.

Лейла была настолько далека от всех этих понятий, что из всего разговора поняла не больше половины. Когда неприятный во всех отношениях мужчина небрежно бросил своей собеседнице «До свидания», Лейла, посмотрев на расстроенное лицо оставшейся стоять в позе отчитанной ученицы, дамочки, сама не зная, зачем-то подошла к ней. И увидела, как у той самым предательским образом повлажнели глаза, хотя она старалась изо всех сил не выдавать своих чувств.

Слова застряли у Лейлы где-то глубоко-глубоко внутри. Она хотела было что-то сказать, но тут же поняла всю нелепость ситуации: если сейчас забросать стоявшую перед ней незнакомку ненужными вопросами,  то дело, скорее всего, кончится совсем плачевно.  Поэтому она вытащила из сумочки одноразовый платочек и, вытерев слезу, всё-таки появившуюся на лице совершенно неизвестной ей женщины, тихо сказала: «Не надо плакать. У вас всё ещё получится».

Они подружились, и больше уже не расставались. Правда дружба эта была на расстоянии. Мила (а это именно её, за неумение владеть фотокамерой правильно, отчитывал  тогда на выставке руководитель местной  гильдии фотографов) приехала в город, где жила Лейла, всего на несколько дней. Её участие в первой же выставке закончилось полным провалом, и, вернувшись к себе, она напрочь забросила своё бывшее увлечение, которое когда-то приносило ей чувство свободы и раскрепощенности. Фотоаппарат был положен на полку в видавшем виды серванте, видимо, надолго, потому что Милины руки больше его не касались. Из компьютера были удалены все снимки, которые когда-то казались их владелице более-менее нормальными. Более того, она стёрла из памяти компьютера называния всех сайтов, которыми пользовалась раньше, чтобы научиться снимать хорошо на дорогостоящую цифровую технику. «Ставишь точку – так ставь», — вспоминала она слова давно ушедшей из жизни прабабки. Вот она и поставила.

Муж, который привык видеть Милу с фотокамерой в руках, первое время удивлялся, почему она так внезапно охладела к своему, так захватившему её хобби. Но руководящая должность не позволяла ему детально вникать в подробности произошедших в Миле перемен. Завтраки и обеды готовились в доме, как и прежде, бельё стиралось и гладилось, паркетный пол блестел, а на полках не было ни пылинки. Внешняя сторона жизни не изменилась, и это Милиного мужа вполне устраивало. Во внутреннюю же жизнь супруги влезать ему не хотелось. Идёт себе жизнь потихоньку – и ладно. А проблем разного рода – считал Николай Алексеевич – ему хватало и на работе. Главное – чтобы дома всё было спокойно. Хотя бы для вида, но – спокойно.

Однако недаром говорят, что если Господь закрывает одну дверь в жизни человека, он непременно откроет другую. Вот он и открыл, подарив Миле вместо увлечения фотоискусством, дружбу с Лейлой.

Общались они теперь только по электронной почте, но этого им обеим хватало. Мила, работавшая в проектном бюро, вряд ли смогла бы писать слишком часто. Лейла тоже постоянно была занята. Общение по телефону было исключено, потому что звонки в другой город стоили немалых денег. Однако проскочила между ними какая-то искра взаимосвязи, когда общения хотелось если не постоянно, то, по крайней мере, довольно часто. А общих тем для разговора, несмотря на разницу в пять лет, у них было более, чем достаточно.  Вот интернет и стал их палочкой-выручалочкой. К теме фотографии Лейла, с присущим ей чувством деликатности, больше не возвращалась. Они писали о чём угодно: о вышедших на экраны фильмах и об артистах, занятых в них, о жизненных историях, которых у обеих накопилось к тому времени немало, о музыке всех жанров…  Даже о полётах в космос даже как-то затеяли дискуссию! Правда, политики и всего того, что с ней связано, никогда не касались. Эта тема для разговоров была не их.

Ну, и на фотографию было теперь наложено своеобразное табу. Этакий запрет, типа закрытой двери, открывать которую ни Мила, ни Лейла не стремились. 

— Знаешь, — произнесла Мила, вытягиваясь на диване прямо в джинсах и футболке, — мне твоё имя напоминает звуки челесты.

— Это немудрено, — сказала Лейла, присаживаясь на небольшую круглую табуреточку, которая стояла в комнате, — а знаешь, почему?

— Мила отрицательно замотала головой. Русский язык с его бесконечными правилами никогда не был её «коньком». Привыкшая выполнять расчёты, а потом делать по ним чертежи, она больше любила математические формулы и ощущение карандаша в руках.

 – Две мягкие гласные и краткое «и» как раз и дают этот эффект, —  терпеливо объяснила Лейла, у которой с русским языком были полные любовь и взаимопонимание.

Мила, которая не очень разбиралась в «заумных», как ей казалось, понятиях и определениях, ничего не ответила. Какие гласные называются мягкими, она со школы уже не помнила, в институте же к русскому языку отношение было поверхностное.  Вот что такое «челеста», Мила знала хорошо, потому что в музыкальной школе проучилась, как она иногда говорила в шутку, целых два раза: за себя, и за сына, который впоследствии так и выбрал себе профессию музыканта. Правда, играл он не на челесте (на ней, наверное, только в исключительных случаях играют, и то – в симфоническом оркестре), а на ударниках. Тем не менее, работу после окончания училища он нашёл сразу и теперь колесил по стране в составе группы «Лайнер», композиции которой пользовались у молодёжи большой популярностью в виду нетипичного ритма музыки и совершенно безбашенных по своему смыслу текстов песен. Мила и её муж частенько удивлялись, сидя в кухне за чашкой чая, чего вообще можно найти в песнях, в которых, по их мнению, не было ничего толкового.

— Кто его знает, что теперешней молодёжи надо! Чем музыка громче и страшней, тем, видимо, она модней! — каждый раз сходились они во мнении.

О том, что они сами когда-то были пятнадцати- и двадцатилетними, у них из головы как-то само собой выпадало. Не задумывались  они и о том, что их родители в своё время тоже не могли понять, чего хорошего можно было найти в той музыке, которая когда-то доставляла кайф Миле и её мужу. 

А меж тем  публика от пятнадцати до тридцати встречала «Лайнер» так горячо, что от свиста и топота, которыми неизменно сопровождалось исполнение любой песни, можно было затыкать уши. И, видимо, в словах более старшего поколения была какая-то совсем малюсенькая доля правды, когда они говорили, что «чем музыка страшней, тем она модней».

Мила с Лейлой оказались в Егорьевске  по воле случая. Лейла должна была ехать в этот небольшой городок по делам, а у Милы как раз выпал на это время отпуск. У Николая же Алексеевича отпуск по графику  стоял в начале осени, поэтому поехать куда-то вместе они никак не могли. Если честно, Мила об этом сожалела не очень сильно. Потому что любимым занятием в отпуске у её законного мужа был… сон. Крепкий и здоровый, как у младенца. Видимо, Николай Алексеевич так уставал на работе за тот период времени, который приходился на межотпускной промежуток,  что восполнял полагавшиеся ему по закону тридцать календарных дней исключительно времяпровождением на диване. Говоря иными словами – он просто отсыпался.

Бывало, что он включал телевизор и засыпал под него. И тогда Мила, которая заходила на цыпочках в комнату, аккуратно брала пульт и нажимала на красную кнопку «выкл». Но как только экран телевизора гас, кроме изображения, пропадал так же и звук, Николай Алексеевич моментально просыпался и требовал: «Оставь, я смотрю!» Мила покорно включала телевизор снова, и в комнате опять появлялись и звук, и изображение, и… жуткий храп мужа, который «смотрел» телевизор исключительно в состоянии сна. Очевидно, комментарии с телеэкрана каким-то образом переходили под подкорку головного мозга Милиного супруга и изображения «рисовались» у него своеобразным методом прямо во сне.

Пораскинув умом, Мила поняла, что в отпуск ей придётся либо поехать на дачу к бездетной занудной тётке мужа (своего дачного участка у них не было), либо остаться  дома. Ни тот, ни другой вариант Милу не прельщал, потому что в обоих случаях отпуск грозился превратиться в скучнейшее времяпровождение. Пребывая в унылом расположении духа, Мила уже собиралась  купить путёвку на какую-нибудь турбазу, как вдруг сообщение, пришедшее по электронной почте, переменило все её планы и заставило засиять грустные в последнее время глаза.

Сообщение, не особенно длинное по содержанию, пропело прямо с монитора голосом Лейлы: «Я на две недели еду в Егорьевск по делам. Поедешь со мной?»

Поедешь…

— Она ещё спрашивает! – засмеялась Мила, обращаясь к монитору, словно он был живым человеком, — нет, люди добрые, она ещё спрашивает! Поеду ли я? Да я куда угодно поеду, только бы не оставаться дома, не слушать бесконечный храп мужа и не полоть грядки с укропом и морковкой на даче его ворчливой тётки.

И, подойдя к своему ноутбуку, написала в ответ только одно слово: «Естественно». А потом ещё и три восклицательных знака туда добавила. Для убедительности.

— А расскажу я тебе… — начала Лейла и ненадолго задумалась. – Расскажу я тебе,  — продолжила она, — одну очень интересную историю. Она называется «Корзина с еловыми шишками».

Мила приподняла голову:

— Это что, детская сказка?

— Не совсем, —  улыбнулась Лейла, — хотя очень похоже на сказочную историю. Её когда-то написал русский классик Паустовский.

— Неужели ты даже о нём не слышала? – удивлённо приподняла она брови, увидев плохо скрываемый вопрос на Милином лице.

Но Мила, хоть её и нельзя было назвать знатоком литературы,  слышала о таком писателе. Удивилась она не этому.

— Я… я просто никогда не думала, — запинаясь, произнесла она с дивана, — что ты знаешь даже детские сказки. Причём наизусть знаешь…

— Ну, при моей-то памяти… — улыбнулась Лейла. – Ну как, будешь слушать?

И, не дождавшись Милиного ответа, она начала:

— Композитор Эдвард Григ проводил осень в лесах около Бергена…

Рассказчицей Лейла  была бесподобной, что правда – то правда. Чего бы это ни касалось. И через минуту, погруженная в историю, Мила забыла, где она находится. Ощущение было такое, что Лейла каким-то удивительным образом перенесла её из суматошной и кипящей страстями современной жизни в девятнадцатый век. В том времени люди не преклонялись перед скоростью и прогрессом. Жизнь шла размеренно и была спокойной и гармоничной. Но самое главное – в этой жизни царили любовь и взаимопонимание.

Лейла меж тем всё говорила и говорила, а Мила всё смотрела на её лицо. Они так мало знали друг друга, почти не виделись. Единственное, что было у Милы в компьютере – это фотографии, где Лейла была изображена то на работе, то на отдыхе, то дома… И везде она казалась Миле разной.

— Ты на всех снимках (Мила всё ещё терпеть не могла  слово «фотки») выглядишь по-разному, — как-то написала она в электронном письме. И в шутку добавила: «Даже не знаешь, какой фотографии верить».

— Ну, что ты… — совершенно серьёзно написала ей в ответ Лейла, — я абсолютно везде одинаковая. Просто солнце иногда падает по-разному, от этого тебе кажется, что лицо принимает какие-то другие черты. Она уже хотела добавить вопрос: «Ты разве не знаешь, что такое цветопередача и как она зависит от освещения?», но вовремя вспомнила, что любой разговор  о фотографии для Милы будет мучителен, остановилась.

И вот теперь, глядя на Лейлу, Мила ловила себя на той же самой мысли. Ей казалось, что глаза её подруги блестят как-то по-другому, что лицо приобрело невиданную доселе живость, и даже к голосу прибавились какие-то нотки, которых Миле раньше слышать не приходилось.

И ей хотелось, чтобы рассказ этот был бесконечным. И чтобы Лейла вот так говорила своим мягким, невообразимо чудесным голосом… И чтобы на её лице, которого едва касалась то одна эмоция, то другая, всегда была бы эта волшебная улыбка, которая придавала рассказу особенный колорит.

Вся история о девочке Дагни Педерсен уместилась в пятнадцать минут, а, может быть, и меньше.

Лейла уже закончила рассказывать, а Мила всё смотрела и смотрела на неё, не отрываясь, словно ожидая, что Лейла сейчас заговорит снова и история продолжится.

— Как твоя голова? – спросила меж тем Лейла, и, подойдя  к Миле, положила ей руку на лоб. – Не болит?

— Голова? – растерялась Мила.

Она уже совершенно забыла, что погода чуть-чуть решила подкорректировать её состояние.

Она молча встала и машинально пошла за Лейлой на кухню. В её ушах всё звучал бархатно-нежный голос и казалось, что нить рассказа сейчас вновь свяжется во что-то единое. Поэтому она молчала и просто смотрела в никуда.

— Всё, закончилась эта история, — улыбнулась Лейла.

— Как-нибудь расскажу тебе другую, я их много знаю, — продолжила она, видя, что Мила так и находится под впечатлением услышанного.

— А теперь, знаешь, что? – спросила Лейла, — и Мила снова увидела блеск в её глазах, — теперь давай одевайся, пойдём прогуляемся хоть пятнадцать минут, а то ты так и останешься в этой сказке.

И, глядя на продолжающую витать где-то в облаках Милу, добавила:

— Ты слышишь? Дождик-то ведь кончился!