Самурай и приподнятое настроение

            Я стою на балконе. На улице идёт мелкий и до ужаса противный дождь. Бр-р-р… Небо настолько неприглядное, что кажется, вся запасы серой краски, имеющейся в природе, сегодня ушли именно на него. 

            Небеса, свинцовые и отдающие тяжестью куда-то внутрь, где находится сердце, продолжают хмурить брови.  Такое впечатление, что с каждой минутой они становятся всё неприветливее и вот-вот разразятся самым настоящим ливнем. 

            Пока же сверху сыплются только холодные капельки, которые покрывают и асфальт, и кусты, и изредка попадающихся на дороге людей. 

            Вот вчера был действительно сильный дождь. Как начал лить с утра, так и не смог остановиться до вечера. «Небо прохудилось», — говорила обычно в таких случаях наша бабушка. Прохудилось… Какое там! У меня сложилось впечатление, что в нём образовалась дыра огромных размеров, через которую хлынула вода под таким напором, что на неё вряд ли нашёлся бы какой-то тормоз. Сегодня об этом красноречиво свидетельствуют лужи: побольше, поменьше и са-а-а-амые маленькие. 

            А месяц назад… Боже, мне так и кажется, что ещё только вчера на улице стояла замечательная тёплая погода. Приход осени в этом году настолько затянулся, что так и казалось: жёлто-рыжая хозяйка природы не явится ещё очень и очень долго. Термометр за окном показывал почти летние «нормативы». Плюс двенадцать, плюс пятнадцать, плюс двадцать… И это – в октябре!  Такое долгое «бабье лето» совершенно не характерно для нашей местности.

            И небо при этом было синее-синее. Чистое-чистое. Словно его каждое утро специально протирали специальным раствором, чтобы сегодня оно блестело синевой ещё сильнее, чем вчера.  Перехвативший эстафетную палочку октябрь, продолжал радовать теплотой и яркими красками. 

Обрадованные такой нетипичной для начала осени погодой, парашютисты из местного аэроклуба продлили себе сезон прыжков, казалось, до бесконечности. Каждые выходные небо пестрело красными, синими, жёлтыми, зелёными и белыми куполами. Выходишь на балкон –  и только одни пёстрые точки вдалеке. Как это – вдалеке? В небе, конечно, не за горизонтом же. Небесная синева казалась бескрайней. 

            Где они сейчас – эти цветные точечки-парашютики? Где самолёт, весёлый рокот которого то и дело напоминал о том, что сейчас в небе появится очередная партия смельчаков, покоряющих ярко-синее пространство?

            Ничего этого нет, словно никогда и не было. Взамен остался один только дождь и побуревшие от постоянной влаги листья. И небо, которое сжимает виски и давит своей тяжестью. Да ещё хмурый дворник узбек в длинном серо-зелёном дождевике, сметающий листья к обочине дороги. Он медленно и нудно шваркает метлой по асфальту, помещая моё настроение под ещё более низкую планку отрицательного восприятия этого мира. Нет, пора мне, пожалуй, уходить с балкона. Дома всё-таки как-то поуютнее. 

            — Р-р-р, гав-гав, р-р-р-р, рау! – внезапно доносится до моего слуха. Звуки заставляют меня на секунду замереть и убрать руку от балконной двери. Я оборачиваюсь. По дороге неспешно идёт мужчина, впереди которого бежит собака породы лайка. Видимо, в отличие от людей, настроение у неё самое что ни на есть распрекрасное.  Иногда пёсик обегает лужи, иногда старается их перепрыгнуть, но не доскакивает до края, и тогда брызги летят во все стороны. При этом неугомонное создание то и дело возвращается к хозяину и, покрутившись около него, тотчас же несётся форсировать следующую лужу. И совершенно не обращает внимание ни на низко нависшее небо, ни на то, что на улице сыро. Прыжок – и лужа позади, ещё прыжок – и в стороны летит целый фонтан брызг. На улице пасмурно, но я даже с балкона явственно вижу то, как блестят и переливаются капли. (Или это такой своеобразный обман зрения и никакой явственности нет и в помине?) 

            Кажется, я помню, этого мужчину и его собаку. Ах, ну, конечно, я видела их прошлой зимой, в нашем же городке. Это было такое своеобразное парное катание на лыжах. Мужчина ехал и держал в руках шлейку, а собака тянула его вперёд.  При этом пёс так старался, что хозяин то и дело напоминал: «Самурай! Не так быстро!»  

            Ага, вот я и кличку собаки вспомнила!  А Самурай тем временем продолжал носиться по мокрому асфальту, то и дело радостно тявкая или предусмотрительно рыча, кружась и танцуя среди луж и опавших с деревьев листьев.  Такое ощущение, что он  задался целью заразить окружающих своим хорошим настроением. 

Я смотрю на неугомонного Самурая и незаметно для себя улыбаюсь. Дворник-узбек прекращает на несколько минут свои равномерные движения метлой и так же внимательно смотрит на неизвестно чему радующегося пса. Завидев меня на балконе, дворник что-то  кричит мне с улыбкой на загорелом лице. Я не отвечаю, только смотрю на него и пожимаю плечами – мол, то, что Вы говорите, наверное, правильно, но узбекский язык мне неизвестен. Тогда дворник показывает концом палки, которая одновременно является ручкой для его рабочего инструмента, на мужчину с собакой и, вновь что-то кричит мне.

            Оставить без внимания попытки заговорить – верх неучтивости, поэтому я согласно киваю в ответ. Узбек меж тем продолжает разглагольствования. Видимо, он устал находиться в одиночестве и радуется случаю высказаться, пусть даже людям, которые ничего не понимают из его слов.

            Хозяин тем временем скрывается из виду и нам слышны только весёлый визг и то и дело раздающееся, и не менее весёлое «р-р-р». 

Дворник берёт метлу, поправляет капюшон на дождевике и продолжает свою работу. Я остаюсь на балконе ещё несколько минут и покидаю пост своего наблюдения.

Плохое настроение словно смыто с души. Чем? А шут его знает! Но хмуриться уже не хочется. 

            Я прохожу на кухню, ставлю на газ пузатый чайник и бросаю в стакан пакетик с заваркой. Взгляд падает на забытый кем-то из детей карандаш и старую, наполовину изрисованную цветными карандашами тетрадку, в которой уже давно нет нужного количества листов. Через минуту, забыв о нависшем небе и ожидающем меня чае, я записываю на бумагу свои впечатления. При этом я поднимаю глаза, смотрю через оконное стекло на серое небо и… пишу дальше. 

            Спустя какое-то время всё через то же стекло я слышу весёлое «р-р-рау» и уже знакомый визг. Видимо, мужчина и Самурай возвращаются назад. Рука с карандашом начинает двигаться по бумаге быстрее. Точно так же как дворник, который что-то говорил скороговоркой, не обращая внимания на то, поймут его или нет, теперь уже я стараюсь высказать свои мысли как можно быстрее. И мне уже совсем неважно, увидит их кто-нибудь или нет. 

Равно как неважно и то, что небо всё так же, насупившись, смотрит на меня. Оно уже не в состоянии испортить моё настроение. А закипевшая в чайнике вода, которая превращается в чай через несколько секунд, подтверждает мои мысли.

            — Р-р-вау! Р-р-р-рау! – доносится уже откуда-то издалека.

Я смотрю на дорогу, по которой только что бегал Самурай, тихонько улыбаюсь и… продолжаю писать.