Северной столице с любовью

( заметки карандашом )

Ленинград вошёл в мою жизнь именно под этим названием. И ни под каким другим я его не воспринимаю и, наверное, уже не смогу воспринять в будущем. Правда, есть ещё одна грустная правда: с некоторых пор произнести «Санкт-Петербург» отчётливо не получается. Название этого замечательного города  неизменно тянет за собой артикуляционные огрехи. Причём сразу в двух местах:  сначала мой язык  «спотыкается» о букву «Т» в слове «Санкт», да так, что с «Петербурга» произношение скатывается как с ледяной горки, причём это скатывание сметает на своём пути вообще все буквы, а заодно с ними и звуки. Поэтому каждый раз приходится повторяться, а это неудобно, потому что такая речь очень похожа на заикание. Ладно, первое слово я подправлю,  но ведь есть же ещё и второе! А в нём меня ожидают две «р» стоящие почти рядом. Стоят – и, хитро прищурившись,  тихонько  улыбаются: «Произнеси нас попробуй!»

Невозможная для моей речи задачка! Одна из букв непременно будет «проглочена» или стёрта (чаще вторая). Потому здесь я пускаюсь на хитрость. Если уйти от произнесения этих двух слов не представляется возможным, я намеренно снижаю темп речи. Произношение нехотя идёт на уступку, и «Санкт-Петербург» произносится почти бегло.  (Почти!)

Вторая уловка не требует практически ничего. Я просто называю этот город тем названием, к которому привыкла с детства – Ленинград. Старое имя срабатывает как палочка-выручалочка: я никогда не запинаюсь, произнося его. А буква «Р»?  Так она там всего одна! Поэтому пусть Ленинград так и останется Ленинградом.

Я всю жизнь мечтала там побывать. Это был город моей мечты. Когда мне исполнилось десять лет, бабушка подарила мне лото «Путешествие по Ленинграду». Оттуда запечатлелись в моей памяти  виды Горной Академии им. Плеханова, Дворцовой площади, Зимнего  Дворца…  Да-да, на карточке сзади было написано именно Зимний Дворец!  Политика партии соблюдалась даже в детских играх, потому – Зимний Дворец – и только так! По правде говоря, на тот момент мне было всё равно, как называлось красивое здание зелёного цвета. Я только помню, что больше всего мой взор покорило Адмиралтейство. Сходу покорило. И, казалось, что я даже хочу не столько посмотреть, как выглядит город, сколько побывать около этого величественного здания.

Как я только не рисовала себе этот город в мыслях! Картинки и фотографии, которые я рассматривала очень внимательно, всё-таки оказались довольно обманчивыми. Ленинград представлялся  мне большой набережной. Одна сплошная набережная – и ничего больше! Наверное, потому, что тот, город, где живу я, имеет целых две центральных набережных – Верхне-Волжскую и Нижне-Волжскую. А ещё набережную Марата со стороны Оки. И один только Бог знает сколько их, этих набережных – известных и не очень —  в нашем городе ещё…

Ленинград же по моим воображениям только из одной набережной и состоял. А как же проспекты, площади, улицы, переулки?  Неужели их совсем не было? Были, но существовали они как-то обособленно, и только на карте. Вроде они есть – а вроде как их и нет. Вот набережная – да! Она в Ленинграде была точно! И причём большая-пребольшая. Весь Ленинград – это одна длинная набережная. И где-то рядом Адмиралтейство. И всё.

И ещё существовала во мне твёрдая уверенность, что называется эта набережная Невским проспектом. Я к тому времени уже успела несколько раз побывать в Москве и знала, что так называемый Новый Арбат — это не что иное, как Калининский проспект. Так что слово «проспект» – а самое главное – как он выглядит, я знала хорошо. И то, что никакой реки около проспекта нет, это мне тоже было известно. Там были высоченные дома, огромная по моим детским меркам проезжая часть и, соответственно, вереница машин, неустанно снующих в противоположные стороны.  Но набережная в Ленинграде, как мне казалось, может называться только Невским проспектом. Почему? Да всё очень просто. Нева же рядом! Оттого и Невский.

***

— А ты возьмёшь меня с собой?

— Конечно!

Тогда я и представить себе не могла того, что в ближайшее лето увижу и то, как на самом деле выглядит Невский проспект (это окажется вовсе не набережной, а самой обычной улицей), и  Адмиралтейство, и Аничков мост с его восхитительными конями. А ещё Строгановский дворец. А ещё Русский музей. А ещё Смольный Собор. А ещё…  А ещё я буду просто ходить по улицам и фотографировать. Потому что родилась, как я сама про себя говорю, с двумя предметами в руках: первая – это фотоаппарат, вторая – руль. Правда, ездить на машине в незнакомом мне городе я бы, однозначно, не решилась. А вот фотоаппаратов в моём распоряжении оказалось целых два. Плюс побывавший в разных передрягах смартфон с фотокамерой, которая за неделю до нашего отъезда домой всё-таки окончательно сломалась.   Но об этом я буду думать позже. А сейчас…

Сейчас, услышав  волшебное слово «Конечно!» и ни разу не усомнившись в серьёзности  намерений Ляман, мне осталось выполнить две вещи: убедить саму себя, что никакой автокатастрофы в моей жизни никогда не было и подружиться с терпением, которое являлось бесплатным приложением к предстоящим шести – нет, даже шести с половиной  – месяцам ожидания.

Со вторым оказалось проще, ибо уж чего-чего, а ждать я умею. Когда-то ждала будущего мужа из армии, ждала рождения ребёнка, ждала результатов экзаменов, которые он периодически сдавал, когда вырос. Мало ли ожиданий выпадает на  долю любого человека?

А вот с первым оказалось труднее. Метели и сильный ветер (мой враг номер один!) постоянно напоминали моей голове, что ей надо не только думать и  принимать какие-то решения – ей надо ещё болеть и кружиться, кружиться и болеть. И ещё  (очевидно, развлечения ради) отбиваться от всяких лезущих в неё глупых мыслей.

По счастью, Ляман никогда не надо ничего объяснять. Такое ощущение, что находясь где-то далеко, она с лёгкостью считывает информацию с того, что находится у меня под черепной коробкой:

— Голова? Ах, голова… Да не думай ты про неё. Вообще не думай!  Хочешь, я тебе уколы буду в Питере делать? (Ляман  называет этот город привычным для неё словом).

— Ук… ук…ук… Ук-к-к-олы? Кажется, я начинаю заикаться уже в мыслях.

Не хочу! Неужели в Ленинград надо ехать за тем, чтобы там колоть ещё какие-то там уколы? Впрочем, почему же – «какие-то там»? Эти стеклянные ампулы имеют вполне серьёзные названия: «Мексидол», «Кортексин», «Милдронат» и что-то там ещё…

 —  Обойдусь! —  храбро говорю я себе каждый день, иногда даже по нескольку раз. Головокружениям и всему тому, что меня не отпускает уже пять лет, брошен вызов. И какой! Своеобразная белая перчатка, которая была не брошена – о нет! – я её швырнула с размахом и презрением в это ненавистное слово: «Автокатастрофа». Швырнула – и даже не утрудила себя повернуть голову в её сторону: как интересно она восприняла мой отчаянный шаг? Наверное, подняла и сквозь зубы проскрипела своим противным металлическим  голосом: «Посмотрим…»

Смотри, смотри! Мне-то отступать уже поздно!  Уколы ещё пока присутствуют в моей жизни (их колет муж), но предпочтение отдаётся физическим упражнениям, число которых увеличивается с началом каждой новой недели. И прогулки с финскими палками. И занятия на тренажёре.

 А, да, ещё таблетки. Мне их выписывают регулярно, уже пятый год. Я в шутку называю  сама себя «ходячим хим.заводом» и… продолжаю глотать препараты, названий которых я уже не пытаюсь даже запомнить. Их слишком много.

***

Ленинград оказался совсем не таким, каким я представляла его в своих мыслях.

Некоторые места я узнала сразу, потому что детские воспоминания, как правило, достаточно сильные. Так, например, увидев непомерно высокую арку жёлтого цвета, я моментально догадываюсь, что сейчас мы выйдем на Дворцовую площадь. И чуть не попадаю в глупейшую историю, потому что с моего языка едва не срывается: «Это Зимний дворец?»

Но  умению Ляман предусматривать события можно только позавидовать:

— Смотри, вот Эрмитаж! Мы были здесь зимой с Машей. Сюда иногда можно попасть бесплатно. Может быть, в этот раз и нам улыбнется удача.

— Ох, нет! – подаёт голос Милана. – Надо вам – идите сами.

— Как? Побывать в Ленинграде и не сходить в Эрмитаж? – я ничего не произношу, но мой взгляд, видимо, красноречивее фраз. Милана смотрит на нас обеих, но современный уровень жизни и её восприятие берёт своё:

— Чего там делать-то? Сейчас всё можно в интернете посмотреть.

— И даже с помощью круговой панорамы! – завершает она, делая пальцем круг в воздухе. Судя по виду, сдавать своих позиций она не хочет.

Про Милану надо рассказать отдельно. Ведь это именно ей я должна сказать «Спасибо» за то, что мы мало того, что встретились вообще, так ещё и там, где я мечтала побывать всю свою сознательную жизнь. Милана хочет поступать в Художественную Академию. Если бы мне хотя бы год назад сказали об ожидающих меня событиях, и о том, что я попаду в город, который всю жизнь оставался только мечтой, я бы не поверила. А если бы к этому приплюсовали ещё и то, что поездка моя будет носить не командировочный характер, а превратится в дружескую встречу, не поверила бы тем более.

Однако верь-не верь, а отсутствие высшего образования в наше время – что-то сродни преступлению. Сейчас и с образованием-то не устроишься, а уж без него… Милане надо поступать и учиться. Вот судьба и свела нас в Ленинграде.

Я уже давно работаю с детьми: и с теми, кто ходит в садик, и с теми, кто уже солидно носит в кармане студенческий билет – за двадцать восемь лет набралась бы большая компания. Кого только в жизни не перевидала! Так что третий человек «студенческо-ученического» возраста – лично для меня большая-пребольшая радость. Тем более – это Милана.

Вообще, если сказать про Милану коротко – это самая обычная современная девушка, которая почти всю нашу поездку не расставалась с мобильным телефоном. И здесь уже ничего не поделать – веление времени!  Потому что в телефоне есть и музыка, и игры, и интернет, и  Бог весть знает что ещё. А ещё она не вылезала из джинсов и спортивной обуви, и когда в один прекрасный день я посетовала на то, что в дом-музей Блока мне пришлось-таки  идти в кроссовках, она расхохоталась: «Ну, Блок Вам этого точно не простит!»

С чувством юмора у Миланы всё в порядке.

Со всем остальным – тоже.

На свои годы она не выглядит, потому что рост у неё невысокий, а телосложение, как бы это сказать… Короче,  сорок восьмой размер ей будет впору очень и очень нескоро.

Комплекция тела собственного ребёнка иногда становится причиной  расстройства Ляман.

— Милана! – время от времени восклицает  она с негодованием, — ты опять ничего не ела на завтрак!

— Ела! – отрываясь от телефона, отвечает Милана, хотя заметно, что мысли у неё ещё где-то рядом с мелодией, которую она только что слушала. – Ела! – снова повторяет она, — салат и бутерброд! И кофе целый стакан выпила!

— Ложку салата, — негодование в голосе Ляман ухитряется перемешаться с насмешливым тоном, — и тоненький кусок хлеба с маленьким кружочком колбасы!

— Нормальный был кусок! – Милана вновь пытается надеть наушники, но Ляман хватает её за руку.

— Вот! —  и негодование на несколько мгновений одерживает верх, — вот, посмотри! Ты же настолько худая, что тебе можно дать шестнадцать лет!

Ах, восточное воспитание! Мой сын давно бы уже вырвался из моих рук. Милана же даже попыток освободиться не делает.

— Мама, — спокойно говорит она (при этом морщинки на лбу у Ляман моментально разглаживаются) – ты что, хочешь видеть меня непомерно толстой? Или как?

— Я хочу, чтобы ты нормально ела! И чай бы пила нормальный, а не… Да простит меня Сергей Иванович Ожегов, но это сравнение я не решусь вставить в текст. Нет-нет, оно состоит из вполне литературных слов. Но даже литературные слова можно скомбинировать так, что получится…

Впрочем, что получится, Милана уже не слышит. Она надевает наушники, аккуратно высвобождает свою руку и исчезает в комнате с неразлучным мобильником.

— Нет, ты подумай! – небольшая доля негодования достаётся и мне, — не ест ничего! Как она вообще учиться собирается? – продолжает Ляман рассуждать вслух.  —  Голова, между прочим, во время занятий должна соображать! А как же она будет соображать, если её не кормить?

Я улыбаюсь. Дочь врача, и теперь уже мама врача, я прекрасно знаю, что если организм затребует пищи – хочешь-не хочешь, а есть придётся. Потому что с чувством голода долго не проживёшь. Достаточно вспомнить русскую поговорку: «Голод – не тётка!» — и всё встанет на свои места. Но такими уж создала нас матушка-природа —  организм каждого человека строго индивидуален: кто-то готов на завтрак съесть столько, что это будет выглядеть завтраком и обедом одновременно. А кто-то будет довольствоваться стаканом чая или кофе и бутербродом – и при этом чувствовать себя прекрасно.

Все эти доводы я пытаюсь изложить Ляман. Но, видимо, убеждение – не есть моя сильная черта. Потому что она убирает чашки со стола, потом протирает пол влажной шваброй – и всё это время потоку слов, связанному  с правильным приёмом пищи, не предвидится ни конца, ни края.

На кухне появляется Муся. Это создание вида кошачьих готово есть в отличие от Миланы денно и нощно. Ляман, любительница кошек всех пород и мастей, переключается на Мусю – и, слава Богу! —  «размышлениям у парадного подъезда» касательно Миланкиной худобы приходит конец.

А в остальном… В остальном – всё нормально!