Цыганские предсказания

— Эй, красавица, подожди! – услышала Евдокия позади себя.

Она оглянулась. К ней вразвалочку подходила цыганка, которая вытянула руку вперёд и манила женщину к себе указательным пальцем.

            Евдокия удивилась. Цыгане – народ навязчивый, который медлительностью не отличается. Наоборот, чтобы погадать и околдовать своими чарами, цыгане, в особенности, цыганки, действуют довольно быстро. И говор у них такой же быстрый, под стать движениям, словно они боятся что-то недоговорить. На самом же деле, они боятся упустить очередного клиента, который, зазевавшись, поверит в их россказни-небылицы. А дальше – уже дело техники: вешай да вешай «лапшу» на уши очередному поверившему в их гадания человеку. Да деньги в карман клади, пока тот под гипнозом рассказанного находится. И пусть он потом в милиции рассказывает, как его обманули да облапошили. Люди в погонах только посмеются такому наивно-полудетскому отношению к жизни. А цыганку вряд ли кто найдёт. Да и будут ли искать? Цыгане ведь народ кочевой. Сегодня здесь – завтра там. Ищи потом, кто у доверчивого человека деньги выманил! Да и доказать факт воровства будет крайне сложно: ведь люди сами расстаются со своими кровно заработанными деньгами. Зачастую их никто ни о чём не просит, они обычно  всё сами отдают. А то, о чём в этот момент говорит очередная гадалка, в расчёт не берётся. Да и свидетелей разговора, как правило, не найти.

            Евдокия повернулась к разодетой в цветастые наряды цыганке спиной и уже собралась продолжить свой путь, как та, проявив неожиданную прыть, догнала молодую женщину и тяжело положила ей на плечо свою руку.

            — Паа-а-слушай, — нараспев начала она, — дело тебе скажу. Ты не отказывайся от моих слов.

При этом крупные стеклянные бусы заколыхались вместе с пышной грудью так, словно изо всех сил хотели доказать правоту слов своей хозяйки.

            — Отстаньте от меня, прошу Вас…  — умоляюще произнесла Евдокия и, сделав ещё несколько шагов, приподнялась на цыпочки и стала выискивать глазами милиционера или хотя бы того, кто, в случае чего, смог бы за неё заступиться.

            — Нет-нет, не уходи, — цыганка отрезала женщине путь к отступлению, не давая ей возможности сделать шаг вперёд, — я тебе вещь одну скажу, о-о-о-очень нужную. Важную вещь. Спасибо потом мне говорить будешь.

            — Па-а-аслушай, — снова заговорила она, растягивая слова, — вижу я, замуж ты хочешь выйти.

            Евдокия, которая вместе со своим избранником на днях ходила подавать заявление на вступление в брак, невольно замедлила шаг: выходило, цыганка говорила правду.

            А та, словно не замечая изумления, написанного на лице женщины, продолжила:

            — Не выходи за него. Жизнь тебя тяжёлая с этим человеком ожидает. Вернее, никакой жизни у тебя с ним не будет. Не получится у вас жизни. И ребёночка ты напрасно поспешила заделать.

            Тут Евдокия не на шутку удивилась. И удивилась, и испугалась одновременно. Она остановилась, как вкопанная, и внимательно посмотрела в обветренное тёмное лицо не дающей ей прохода собеседницы. О том, что она беременна, ещё никто не знал. Даже Степана она не успела в известность поставить. Да, говоря на чистоту, не то, чтобы не успела – решила повременить малость. Сначала заявление о регистрации брака надо было подать, да свадьбы дождаться. А вот потом можно будет и сказать. Не то, чтобы она боялась реакции любимого – просто внутренне чувствовала, что рано ему об этом сообщать.

            — Сходи к врачу, — продолжала наставлять Евдокию цыганка, — пусть он от бремени этого тебя освободит. Не дело ты затеяла, поверь, ой, не дело.

            — Отстаньте от меня! Ну, правда, отстаньте, — словно очнулась Евдокия и с силой сбросила продолжающую лежать на плече чужую руку, — идите себе спокойно и не лезьте туда, куда вас не просят.

             — Ведь ты же совсем ещё девочка, — с сожалением произнесла цыганка, продолжая идти рядом. – Тебя такие мытарства ожидают – ты даже не ведаешь. Сходи, говорю тебе к врачу и не связывай жизни с этим парнем. Одни чёрные полосы у тебя впереди. Поверь! Чёрные полосы да седые волосы!

            — Да оставите Вы сегодня меня в покое или нет? – окончательно потеряла терпение Евдокия и топнула ногой в красивой белой босоножке. – Отстаньте, говорю, а не то я людей на помощь позову. И, увидев впереди человека в военной форме, молодая женщина устремилась к нему в поисках защиты.

            — Бестолковая, ой, бестолковая… — задумчиво произнесла цыганка, остановившись, и провожая глазами Евдокию, — зря не хочешь послушать меня. Я ведь дело тебе говорю.

            И, тяжело вздохнув, словно речь шла о собственной жизни, она побрела назад.

***

            — Мам, — и Светочка обняла вошедшую в дом мать за талию, — можно я в лесу ещё погуляю? Ну, пожалуйста.

            Евдокия поставила в угол ведро с только что выкопанной молодой картошкой, вытерла руки о вылинявший передник, прижала дочку к себе и заглянула в её небесно-голубые глаза.

            Всё получилось так, как предсказала ей в тот солнечный, не предвещавший никаких проблем, день, толстая, разодетая в пёстрые юбки, невесть откуда взявшаяся цыганка.

            Правду сказала старая бестия: не вышло у Евдокии и Степана никакой жизни. Словно какая-то недобрая сила решила перечеркнуть эту самую жизнь.

Сразу после свадьбы решил Степан заработать денег, для чего устроился сплавлять брёвна по реке. Работа вроде не трудная, но одно было плохо: стоять лесосплавщикам приходилось целыми днями в холодной, чуть ли не ледяной, воде. Бывало, что даже сапоги с высоченными голенищами и две пары толстых шерстяных носков не спасали. Правда, деньги за эту работу платили немаленькие.

Вот только вместо денег привёз Степан домой хворобу. Простудился молодой мужчина, сплавляя брёвна по холодной реке. Сперва почувствовал что-то вроде недомогания. К врачу не пошёл, решив, что всё пройдёт само. А болезнь проходить не торопилась. Делалось Степану день ото дня всё хуже и хуже. Увидев, что сплавщик болен не на шутку, начальство, чтобы не брать на себя ответственность, при первой же возможности отправило его домой. Как только муж порог переступил, поняла Евдокия, что дело добром не кончится. Небритые ввалившиеся щёки супруга сразу ей об этом и сказали. А как начал он кашлять, да на платке кровавые пятна проявились, поняла, что без доктора им не обойтись.

            Да только где его было взять, доктора этого, в их глухом таёжном посёлке, куда они переехали жить сразу после свадьбы? Муж был лесником, городская жизнь была ему в тягость, да и работы соответствующей в городе для него не нашлось. Когда Степан вернулся со своих неудавшихся «заработков», Евдокия кого только не обегала, даром, что была уже на седьмом месяце. Но из людей, разбирающихся в медицине, никого, кроме ветеринара, поблизости не оказалось. Да и тот находился в постоянных загулах. Одни только бабки-знахарки пытались лечить Степана разными травками да настойками, но эти снадобья совсем не помогали.

            Когда же, наконец, с помощью разных знакомых и незнакомых, но сердобольных людей, Степан всё-таки попал в больницу, было уже поздно. Так и умер он, не дождавшись рождения дочки.

            Евдокия же, не справившись со свалившейся на ней бедой, не сумела доносить ребёнка до нужного срока. Так и появилась Светочка на свет на тридцать второй неделе маминой беременности. Правда, здесь силы Божьи сжалились: не стали забирать себе слабенькую новорожденную девочку. Всё же дали ей шанс уцепиться за жизнь, а она не преминула этим шансом воспользоваться. Постоянно сосала мамкину грудь, благо молока у Евдокии было предостаточно, и потихонечку стала догонять своих сверстников. Когда их выписывали из роддома, никто бы и не сказал, что эта круглолицая девчушка поспешила увидеть свет Божий на целых два месяца раньше положенного срока. Жаль только, что Степан этой радостью уже проникнуться не смог.

            — Чудо ты моё лесное, — говорила в тот же вечер Евдокия, следя за тем, чтобы тарелка у дочери не оставалась пустой, — всё в лесу пропадаешь. Ничем тебя от него не отвадить. Подружек хоть бы что ли каких завела? Что ты, всё одна да одна…

            Сетуя на дочку, Евдокия, тем не менее, мысленно сравнивала её со Степаном:

            — Такая же, как папка. Ну, копия просто! Тот, бывало, дневать и ночевать в лесу был готов, и доча вся в него пошла.

            — Да ну, мам, — жуя картошку, мотала головой Светочка, и две тугие косицы, прихваченные капроновыми ленточками, с разлёту описывали полукруги, — чего мне с девчонками делать? В лесу я каждое деревце знаю, каждый кустик мне знаком. Я там ни за что не потеряюсь.

            — А вот, например, с Наташей… — начинала Евдокия, но Света только фыркала:

            — С этой твоей Наташей только в «классики» прыгать да о мальчишках глупые разговоры поддерживать.

            — Правильно, — кивала Евдокия головой, — человек на то и создан, чтобы с другими общаться, — а твоими друзьями являются деревья да цветы. Мне кажется, всему должна быть мера. Выходи хоть иногда с девчонками погулять да поболтать.

            Но переубедить Свету было трудно. Привыкшая к лесу и считавшая его чуть ли не родным домом, она была готова пропадать там целыми днями. Ей казалось, что с девочками её возраста и поговорить-то не о чем. В лесу же она чувствовала себя так, словно растения были её родными братьями и сёстрами. Часто, прижимаясь к стволу берёзы, она вполголоса рассказывала шумевшему листьями дереву обо всех своих проблемах и интересах. При этом ей казалось, что дерево не только умеет внимательно слушать, но ещё и отвечает ей, качая ветвями. Если бы в такие моменты Свету увидели дворовые девчонки или те, кто учился с ней в одном классе, они бы подняли её на смех. Но по счастью, этого произойти не могло. В то время, как её одногодки играли во дворе в мяч или прыгали через верёвочку, Света находилась от них далеко-далеко. В лесу и одновременно в другом мире, увидеть который было суждено далеко не каждому, а уж почувствовать – и тем более.

***

            — Паш, а Паш? — и Света тихонечко дотронулась до форменного пиджака одноклассника, который с некоторых пор ходил в школьный драмкружок, — ты сегодня выступать будешь?

            — Сегодня – нет, — ответил Павел, сосредоточенно думая о чём-то своём, — я вообще в двух ближайших спектаклях не занят.

            Услышав это, Светлана искренне огорчилась. Ей казалось, что лучше Павла на сцене не смотрится никто. Какую бы роль ему ни приходилось исполнять – её кумир всегда был на высоте.

            Этого мнения придерживалась не только Светлана. Они учились уже в девятом классе, и «глупые» разговоры о мальчишках как-то незаметно превратились в очень даже серьёзные. А потом и вовсе стали сопровождаться томными вздохами и стрельбой глазами в сторону незаметно повзрослевших мальчиков.

            Драмкружок считался вообще отдельной темой для разговора. Павел, который уверенно держал планку лидерства, будучи занятым почти во всех спектаклях, одинаково хорошо изображал и комика Светловидова из «Лебединой песни» Чехова, и Тит Титыча их знаменитой пьесы Островского «Во чужом пиру похмелье», и князя Андрея, и Павку Корчагина. А уж о том, насколько выразительно он со сцены читал стихи – не приходилось даже говорить.

            В красавца Павла был влюблён весь девчачий контингент. И неудивительно: мало того, что он считался лучшим исполнителем ролей, природа же, ко всему прочему, одарила его внешностью Аполлона.

Директор школы, который в отличие от девочек не воспринимал облик Павла с трепетом и переживаниями, был убежден, что его ученик — в будущем студент театрального училища – займёт достойное место среди маститых актёров своего времени. Впрочем, был ещё один человек, который думал точно так же. И этим человеком была Светлана. Но она видела в юноше не только будущего артиста. Она была в него безнадёжно влюблена!

            Муки любви терзали её постоянно. В школе, при виде Павла, она могла внезапно покраснеть или, наоборот, побледнеть от внезапно нахлынувших на неё чувств. Перед тем, как заснуть, она долго ворочалась в кровати, представляя себе, каким мог бы быть их первый поцелуй. Чего-то более серьёзного она в свои годы в силу воспитания представить не могла. Поэтому все её мечты ограничивались тем, что её избранник брал её за руку и нежно сжимал. Они шли прогуляться, и в каком-нибудь укромном месте, куда любопытный глаз не мог проникнуть ни под каким видом, Павел нежно касался своими мягкими губами её губ… На этом фантазии Светланы, лицо которой в темноте полыхало ярче костра, заканчивались.

            А утром в школе всё начиналось заново. Запинки при беседе, цвет лица, который за одну минуту мог приобрести десяток оттенков – от бледного до пунцово-красного, косые взгляды на выходившего к доске Павла…

            Вот такая неразделённая, и тем не менее, сладкая и мучительная любовь изматывала сердце Светланы ежедневно. Иногда ей казалось, что лучше бы такой любви никогда не было, но стоило ей услышать знакомый родной голос, как сердце начинало метаться, словно птица в клетке.

***

            — Девушка, постойте! – услышала Света откуда-то справа от себя.

            Она повернула голову и увидела, как к ней приближается молодая цыганочка.

            Сунув под мышку сумку, где лежал кошелёк с только что полученной стипендией, Светлана стала медленно отступать от незваной попутчицы.

            — Дай руку, красивая, погадаю. Всю жизнь тебе расскажу, — не отставала цыганочка.

            — Да не надо мне всю жизнь, — стала отнекиваться Светлана, — мне вообще ничего не надо. Ни про жизнь, ни про что.

            — Ну, тогда хоть ладонь покажи, красивая, — цыганка подходила всё ближе и ближе.

            — Я на автобус опаздываю, — попыталась отговориться Светлана.

            — Ай, нехорошо, — покачала цыганка головой, — ай, обманываешь, никакой автобус тебя не ждёт.

            И совсем тихо добавила:

            — А вот парень красивый, кажется, ждёт. Дай рубль, всё тебе про него расскажу.

            Рубля у Светланы не было. Мало того, в её планы никак не входило обеспечивать деньгами цыганскую братию. Поэтому она для вида покопалась свободной рукой в кармане плаща и вытащила пятьдесят копеек: «Всё, больше нет!»

            — Ай, жадная, — цыганка вновь покачала головой, — в сумке у тебя деньги есть.

            — Ну что это за наказание! – подумала Светлана, — с утра чуть «тройку» по физмату не получила, теперь вот это чудо пестротканое ко мне пристаёт…

            А цыганка незаметно спрятала монетку в складках юбки и вдруг сказала:

            — Замуж тебя этот парень зовёт. Только не твой это суженый. Не выходи за него.

            — Что, сейчас, как все, скажешь, что жизнь будет плохая? – усмехнулась Светлана.

            — Не-е-е-т, — протянула цыганка, заглядывая Светлане прямо в глаза, — жизнь как раз будет, как у всех. Но для тебя неподходящая. Скучать ты будешь с таким мужем.

            — И что делать? – невольно вырвался вопрос у Светланы.

            — Раз рубль не даёшь – ничего тебе не скажу, — лукаво улыбнулась цыганка. Но Света была непреклонна. Она отвернулась и, продолжая прижимать к себе сумку, быстро пошла прочь.

            — Далеко на севере сейчас любовь твоя! – услышала она вдогон, но оборачиваться не стала. Только подумала: «На каком ещё севере? Нет у меня никакой любви ни на севере, ни на юге. Был Павел когда-то, да кто же знает, где он теперь?»

            В тот год два выпускника очень удивили весь педагогический коллектив: Павел, которому пророчили актёрское будущее, неожиданно для всех подал заявление на факультет географии, и Светлана, которая, как и её отец, вначале хотела связать жизнь с лесным хозяйством, вдруг передумала и поступила в строительный техникум.

            А потом дороги их разошлись настолько, что они выпали из вида друг друга. Обзавёлся ли Павел семьёй – Света об этом не ведала. Сама же она, познакомившись с однокурсником Василием, вскоре решила, что он будет ей лучшей парой в семейной жизни.

***

            Фотографии валялись на диване разбросанными. Чёрно-белые, цветные, разных размеров – вся жизнь Светланы словно промелькнула перед ней.

            Вот она совсем маленькая, стоит в валеночках около колодца, стенки которого настолько высоки, что малышка кажется на их фоне совершеннейшей крохой.

            Вот первая цветная фотография. Они с мамой отдыхают на юге.

            Вот пятый класс и их классная руководительница – Елизавета Юрьевна, строгая и чопорная, с типичным учительским пучком на голове, сидит в самом центре первого ряда.

            Вот одиннадцатый класс. Красивые барышни в тёмно-коричневых формах и совсем взрослые юноши, которым через год уже идти в армию.

            Светлана достала фотографии не случайно. После окончания школы прошло двадцать пять лет. Как один миг пролетели! И вот сегодня, возвращаясь из хлебного магазина, Светлана неожиданно увидела Павла!

            Вначале она отказалась поверить своим глазам. Думала, что одетый в джинсы и штормовку ладно скроенный человек средних лет, который шёл  навстречу, просто очень смахивает на того, о ком два с лишним десятка лет назад так ныло и страдало сердце.

            В отличие от Светланы, Павел узнал её сразу. Не стал ни ломаться, ни изображать из себя идеально воспитанного человека, ни расшаркиваться перед ней. Просто схватил за руки, как когда-то в школе:

            — Светка! Светка!!!

            А она, разменявшая пятый десяток, вырастившая двух детей, как когда-то вспыхнула и тотчас потерялась в словах, даже не зная, что сказать при встрече. И только сердце, как это бывало в юности, ёкнуло где-то в груди и стремительно понеслось куда-то в область коленок.

            Павел всё понял сразу. Увидев смятение бывшей одноклассницы, он не стал задавать лишних вопросов. Предложил встретиться в ближайшее воскресенье в летнем кафе в полдень.

            — Позже не могу, — смеясь, развёл он руками, — работа ждёт. Даже по выходным приходится работать.

            И вот теперь, вспоминая эту внезапную встречу, Светлана перебирала старые фотографии и ощущала вот это давно ушедшее сладостное чувство, которое то и дело появлялось внутри от мысли о приближающемся выходном дне.

            Затем она сгребла все фотографии в кучу, взяла одну-единственную, где Павел изображал на сцене Короля Лира, и подошла к окну. Начинающийся дождик оставлял на стекле капли, постепенно стекавшие вниз. Светлана задумалась.

            В мыслях, год за годом, проходила вся её жизнь.

            Любила ли она Василия? Скорее — нет, чем да. Вышла замуж, потому что многие её знакомые уже носили на безымянном пальце правой руки заветное кольцо. Да и красив был Василий, когда был молодым. Многие девушки на него заглядывались. «И всё же права была та цыганка, — почему-то подумала Светлана, вспоминая тот день, когда она торопилась в общежитие, — вроде жизнь получилась, как у всех. Не лучше и не хуже. Но скучная… Дети выросли, и с мужем, порой, даже поговорить было не о чем. А, собственно говоря, чему она, Светлана, теперь удивляется? Василий и до свадьбы был не особо разговорчивым. Вот только тогда, вроде бы полюбившая его Светлана приписывала это качество необычайной скромности парня.

            Вроде бы полюбившая… Вроде бы… А было ли так на самом деле? Была ли между ней и Василием та обжигающая сердце любовь? То сладко тянущая, то заставляющая сердце трепетать, то петь от счастья? Не было этого никогда, хотя она, Светлана, всю жизнь ждала ласки и нежности. Долго ждала, но за двадцать с лишним лет не услышала от мужа самых простых слов: «Какая ты красивая!» Может быть, особой красоты в Светлане и не было, но была она далеко не дурнушкой. Наверное, поэтому так легко и разошлись они, потому что Светлана ждать заветных слов устала.

            — Не твой это суженый, — в который раз прозвучали в её голове, сказанные так много лет назад слова, заставившие её на этот раз вздрогнуть.

            — Выходит, не мой, — грустно произнесла женщина в пустоту, глядя через мокрое оконце на двор, с которого дождик разогнал всю детвору.

***

            Они вышли из ЗАГСа как самая обычная пара. Никто бы и не сказал, что несколькими минутами раньше они стали мужем и женой. Скромно одетые, со свидетельством о браке, но безумно счастливые!

            В тот день, день неожиданной для обоих встречи, их рандеву затянулось до глубокой ночи. О том, что надо идти на работу, Павел вспомнил только в девять часов вечера. Сначала подскочил на пластиковом стуле, как ужаленный, схватился за голову и… махнул рукой, словно хотел сказать: «Где наша не пропадала!»

            Десерты были съедены, кофе выпито и они, придвинув стулья как можно ближе, сидели рядом друг с другом так, как могли бы сидеть много-много лет назад.

            — Я ведь так любил тебя, — повторял Павел, то и дело целуя Светлану в макушку, — только ты была такой недотрогой.

            — Какой уж там недотрогой… — недоумевала Светлана, – слова со страха проглатывала, вот так боялась с тобой заводить беседу.

            — Правда, что ли? – удивлялся в свою очередь Павел, — а я-то думал, что ты специально со мной так разговариваешь. Словно сквозь зубы, желая выразить мне своё презрение.

            — Презрение… — усмехалась Светлана. Ей было так уютно, так хорошо чувствовать, как сильные руки Павла обнимают её, что хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

            — А знаешь, — продолжал меж тем Павел, — я ведь специально подал заявление на географический факультет. Чтобы ты, наконец, обратила на меня внимание.

            — В смысле? – и Светлана уперлась локтем в край стола.

            — Да… — смутился от чего-то Павел, — мне ведь казалось, что девчонки, и ты в том числе во мне только артиста видите. Вот тогда я и решил всё изменить.

            — А получилось, — тихо засмеялся он, — и в артисты не попал, и любимую девчонку потерял.

            Такое откровение было для Светланы полной неожиданностью. Ей тогда казалось, что золотой медалист, которым являлся Павел, с лёгкостью поступит в любое учебное заведение. Почему парень тогда внезапно переменил своё решение – она так и не поняла. Теперь же выходило, что Павел намеренно расстался с так манившей его карьерой артиста. И всё из-за неё, из-за Светланы!

            — Что же ты молчал? – спросила она, помедлив.

            — Да что молчал… — пожал плечами Павел, — стеснительным был очень. Только на сцене и мог позволить себе быть тем, кем был на самом деле. Поэтому и в драмкружок записался.

            — Выходит, твоя профессия тебя совсем не устраивает? – возвращаясь в объятия Павла, спросила Света.

            — Ну почему же? – искренне удивился тот, — я, начиная с третьего курса, где только не побывал. Но в особенности заинтересовали меня северные широты. Сколько раз был в Арктике – счёт уже поездкам потерял.

             — Я тебе потом фотографии покажу, — добавил он, с удивлением глядя на рывком поднявшуюся со стула Светлану.

            — Где-где ты был? – с волнением в голосе, как это когда-то было в школе, спросила она. Слова молодой цыганки о том, что её любовь находится далеко на севере, моментально всплыли в её мозгу.

            — Да успокойся ты, — Павел взял её руки в свои. – Ну, в Арктике. А чего ты так напугалась?

            — Пашка, родной, — внезапно заплакала Светлана, уткнувшись ему в плечо. – Если бы я двадцать лет назад знала, где ты…  Да я бы пешком до этой Арктики дошла!