И правильно сделала!

Катерина шла домой в каком-то возбужденном состоянии.

— Сегодня уж точно скажу – то и дело повторяла она сама себе, — сегодня уж точно…

Меж тем мысли так метались в её голове, что, хоть женщина и решила именно сегодня высказать своему мужу всё, что о нём думает, внутренне она, видимо, ещё пока не была готова к такому поступку. И вообще всю вторую половину дня у неё было такое ощущение, что голова её живёт какой-то своей жизнью: иными словами, орган, начиненный мозгом – отдельно, а его хозяйка – отдельно.

Катя посмотрела на часы. Без пятнадцати шесть. Значит, Вадим уже дома. Устроился, как всегда, беззаботно на диване и смотрит очередную порцию передач, которыми пичкают население с утра до вечера. И ждёт, когда она придёт и займётся приготовлением ужина. А сам даже чайника на плиту наверняка не поставил.

Внутренняя жалость к себе самой стала точить Екатерину изнутри. Муж жил настоящим потребителем: дай то, принеси это. А сам… Сам,  ни с дивана ни с кресла не поднимется, если ему что-то нужно. Только дай, дай, дай… Но что самое обидное – тут Катерине действительно стало до ужаса горько – ни доброго слова, ни ласки.

Вот Эдик  — губы Катерины тронула едва заметная улыбка – тот совсем не такой. В каком бы настроении она, Катерина (а для него – и Катюшенька, и Катенька, и Котик) ни пребывала, как бы ни выглядела – он всегда найдёт, что сказать. Что-то весёлое или ободряющее. Или просто приятное. И голос у него при этом такой, что сразу чувствуется: он действительно восхищается ею!

Это ради него, Эдика, Катя купила себе новую сумку – кожаную, с модными блёстками, а старую, непонятно какого цвета, выбросила в стоящий в соседнем дворе мусорный контейнер. И в парикмахерскую она теперь ходила гораздо чаще. Многое, что в её внешности стало потихонечку изменяться: сначала причёска, потом походка, потом макияж она себе подобрала соответствующий.

С последним, правда, ей пришлось знакомиться чуть ли не заново. Нет, не с макияжем, конечно, знакомиться, а с тем, как правильно его накладывать. Краситься Катя, конечно же, умела, потому что с юности кремами да всяко-разной косметикой пользовалась. Только не представляла она себе, что тушь может не только удлинить ресницы, а помада способна не только придать желаемый цвет губам. Косметика, как волшебница, могла, например, сделать женщину такой, что стала бы она намного моложе выглядеть. Или создать настолько яркий и обольстительный образ, что пройти мимо было бы уже совсем невозможно. И то, что макияж утренний отличается от макияжа вечернего – тоже в свои сорок с хвостиком узнала только благодаря интернету.

В общем, изменилась экономист небольшого частного предприятия Екатерина Александровна Быстрова в лучшую, с точки зрения внешности, сторону. Эдик, между прочим, первым это заметил и не преминул сказать:

— Ты и раньше, Катюшенька, была хороша собой, а тут… – он задержал дыхание и вкрадчиво произнёс – совсем королевой сделалась.

— Ну, уж,  и скажешь тоже, — опустила глаза  Катерина. Но в глубине души ей были приятны такие комплименты. Слушала бы да слушала… А как же иначе?  Вадим, Катеринин законный муж, сколько бы она по модным бутикам не ходила да наряды себе ни покупала, сколько бы ни выискивала в журналах фасоны, которые больше подходили бы к её фигуре, сколько бы времени ни сидела в парикмахерских, словно и не замечал перемен, которые с его женой происходят. Посмотрит, бывает, равнодушно, на возвратившуюся после салона красоты супругу, и ни комплимента тебе, ни восторженных глаз. Как не видит ничего!

Как жаль, что не встретила она Эдика раньше!  Да и он то и дело говорил ей, что очень сожалеет о поздних их отношениях. Нехитрую историю Эдика Катя знала исключительно с его слов, но поверила в неё сразу и безоговорочно. Был он когда-то женат, но долго этот брак не продержался. «Очень властная попалась мне жена», — то ли с обидой, то ли с горечью произнёс он. В общем, не заладилось дело у Эдика с семейной жизнью. Прожили вместе четыре года, детьми так и не обзавелись, зато квартиру трёхкомнатную обставили по высшему разряду. А потом разошлись.

Эдик, по его словам, детей хотел, а жена всё тянула: «Вот сначала ремонт сделаем…», «Вот, погоди, надо мебель купить соответствующую…», «Вот машину в кредит возьмём…»  Ждал Эдик ждал, пока все эти квартиры, машины да дачи перестанут занимать мысли его супружницы… Несколько лет терпел до смерти надоевшее «Вот подожди…». А потом в один прекрасный день плюнул на всё, собрал чемодан с вещами да ушёл. Навсегда ушёл. Чтобы больше ожиданиями этими не жить, чтобы жизнь начать нормальную. С хорошей женой, которая не будет кормить его «завтраками», а всё сделает так, как в жизни должно быть: чтобы семья у него состояла не из двух человек, а из трёх или четырёх. А, может быть, даже из пяти. Там уж как получится.

Своя квартира у него была. Правда, небольшая, но всё же была. От бабки с дедом осталась. Только теперь была она совсем пустой. Пока Эдик жил у жены, в свою квартиру наезжал редко. Заедет, проверит, всё ли в порядке, с бывшими соседками по подъезду парой слов перекинется – и был таков. Так его «двушка» и стояла, словно бесхозная. Мебель и другие вещи постепенно покрывались пылью, занавески на окнах выцветали, краны в кухне и ванной ржавели. Эдик всё продолжал надеяться он, что жизнь переменится. Да вот не переменилась. Напрасными, выходит, ожидания его были. Так и произнёс с глубоким вздохом: «Ой, напрасными…».

После развода вернулся он в старую свою малогабаритку. Взял две недели отпуска за свой счёт и принялся мыть, чистить, драить. Всё, что требовало ремонта — починил. Там, где было нужно, подклеил и подкрасил. В общем, привёл жилище в порядок, и стало оно не бесхозным. Хозяйским стало, под стать своему владельцу. 

А вот в хозяине меж тем будто что-то сломалось. Или надломилось.  Женской любви да ласки ему, как и любому мужчине, не хватало, но вместе с этой нехваткой зародился в нём какой-то страх: стал он бояться заводить отношения с противоположным полом. Нет, в гости женщин Эдик регулярно приглашал, и цветы дарил, и когда чаем, а когда чем и покрепче угощал, но… на том всё и заканчивалось. Максимум неделю выдерживал – и снова на какое-то время оставался один. Пока не прискучит ему одинокое его существование да телевизор, который ненавязчиво в друзья набился. И тогда снова заводил Эдик краткосрочные отношения, и вновь ничего у него не выходило. Да и что могло выйти, если женщин Эдик теперь рассматривал, как жаждущий воды путник рассматривает родник? Припал к нему, жажду утолил – и вновь стал человеком! Не понесёшь же родник с собой! Вот и Эдик отношениями себя не обременял. Не ограничивал, но действовал, как тот путник, которому вода для избавления от жажды была нужна: пообщался немного, утолил свои желания – и на этом всё закончилось. 

И не сказать, что он в женщинах окончательно разочаровался. Вовсе нет! Если бы разочаровался, разве бы стал он их к себе приглашать, да на чай с коньяком при этом деньги тратить? Но на что-то серьёзное его уже не хватало. А, может, просто не тянуло. Привык он к такой жизни и к отношениям не особо длительным привык. Да и не нужны они, как он уверял Катю, эти отношения ему. Работа у него интересная, жизнь холостяцкую хорошо скрашивает. А женщин он стал то ли сторониться, то ли бояться.

Катерина стала первой, к кому его сердце по-настоящему после развода потянулось. Что-то уловил он в ней, как приёмник тоненькой своей антенной улавливает волны. В гости, правда, к себе не приглашал, ссылаясь то на беспорядок, то на проблемы со светом.  В кино и театры – да, водил исправно, словно чувствовал: досталась ему, наконец, такая женщина, с которой об одних только новостях из интернета, по большей мере – ничего из себя не представляющих – не поговоришь. И если идти с такой королевой (а Катя действительно в последнее время выглядела очень эффектно) – так уж никак не в свою малогабаритную холостяцкую квартирку, а туда, где ей станет действительно интересно.

Подруги Катюшины –  их всего две было – отнеслись к такому выбору неоднозначно. Встретились, как это часто бывало в кафе, и Катин новый знакомый моментально сделался темой номер один для их разговоров.

— Молодец, Катюха! – не без восхищения говорила тонконогая  статная  Аллочка – руководитель балетной студии в местном Доме Культуры. – И правильно сделала, что обзавелась запасным аэродромом! – Твой-то не сегодня-завтра коньки от своих чрезмерных возлияний отбросит (тогда Вадим ещё пил). А тебе, глядишь, будет, где укрыться. Будет, с кем время скоротать. Ты не горюй, что замуж тебя пока не звал. У мужиков это, знаешь как – и она подмигивала подруге – сегодня не звал, а завтра с кольцом обручальным явится. Думаешь, ему легко в статусе неженатого быть? В его-то возрасте?

— Явится, как же… — передразнивала Аллочку пухленькая рыжеволосая Тоня, которая работала в инспекции по делам несовершеннолетних и полжизни положила на то, чтобы её молодые подопечные потихонечку становились «на путь исправления».  – Да ещё и два кольца притащит, — насмешливо говорила она, — по одному на каждую руку!

— Самое то! – громко хохотала она после очередной рюмки шотландского виски «CARDHU» – Представьте себе только! У всех по одному кольцу, а наша Катеринка и здесь всех обставит! И будет впереди планеты всей.

— Да будет тебе ёрничать! – пробовала урезонить Антонину Аллочка, — нашла тему для насмешек!

— Ничего я не ёрничаю, — вполне серьёзно парировала Тоня, и, резко повернувшись к Кате, командным голосом спросила:

— Ну-ка, скажи мне, разлюбезная моя, много ли ты про своего Эдика знаешь?

— Н-н-нет, — сразу растерялась та, — только с его слов кое-что. Но у Тони уже был наготове следующий то ли вопрос, то ли утверждение:

— В паспорт, конечно, мы тоже не заглядывали…

— Да зачем мне его паспорт? – продолжала недоумевать Катя, — что я с ним завтра в ЗАГС собираюсь?

— А то не собираешься!  — прыснула в кулак Аллочка.

Антонина же не унималась: — Я сейчас не о ЗАГСах речь веду. А, может, он мошенник какой? И только прикидывается хорошим?  Видела я таких, и, поверь, знаю, о чём говорю.

— Ты вот что, —  продолжала она наседать на подругу, — завтра же узнай о нём всё, что можно. Да побольше узнай, поняла?  Хитрости разные женские в ход пусти. Пококетничай. На винцо хорошее его раскрути. Под винными парами-то знаешь, как язык развязывается? Мне, что ли тебя учить надо, как это делается? – и она, словно в подтверждение своих слов, налила себе ещё «CARDHU».

Не знала и не ведала Катерина, насколько проработавшая двадцать лет в органах внутренних дел Тоня, была права. И не столько в том, что видела на своём веку всяких «фруктов», сколько в том, что раскусила она Эдика, даже не будучи с ним знакомой, моментально.  Нет, никаким мошенником или проходимцем Катин милый дружок не был. Ни мелких злодеяний, и тем более нарушений закона за ним не числилось, так что ставить на «путь исправления» там было некого. А вот то, что в последнее время чуть ли не каждую ночь стали в его доме бывать исключительно женщины лёгкого поведения — это была правда. И если бы Катя узнала эту правду, она бы, скорее всего, сразу же разорвала бы с Эдиком все связи.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю Катя так и не узнала ничего нового про того, кто всецело завладел её сердцем. А спустя какое-то время муж преподнёс ей сюрприз. Правда, надо сказать, сюрприз хороший. Закодировался Вадим.

Катерине, правда, от этого известия легче на душе не стало, ведь нелюбовь её к Вадиму далеко не на винно-водочном ассортименте взросла.

Началось всё очень и очень давно, когда живы были родители Вадима. Свекровь, дородная женщина из деревенских, постоянно подчёркивая, что проживает сноха теперь на «её» территории, шагу не давала молодой жене своего единственного сына ступить. То полы не так подметены, то не тем подметены (вместо веника сноха, строптивая да противная, всего-навсего щёткой по полу прошлась), то компот переслащенный, то шторы неровно повешены. Свёкор в доме права голоса не имел, поэтому чаще либо молчал, либо поддакивал своей пышнотелой жене. Кате обидных слов он не говорил, но заступником быть для неё не собирался. Побаивался свою жену, которая уж очень несдержанна была на язык. Катя вообще воспринимала свёкра, как какое-то лишнее существо в доме. Говорил он мало, дел практически никаких не делал. А для того, чтобы прибить гвоздь или просверлить дыру в стене, свекровь самолично вооружалась молотком или шуруповёртом, и тогда по всей квартире раздавались шум и грохот от забиваемых гвоздей или просверливания отверстий.

Когда родился Ванечка, Катерине и подавно не стало никакого житья. И рубашечки она покупала не те, и на игрушки слишком много денег тратила, и книжки она ребёнку на ночь совершенно не такие, как надо, читала.  Вадим же ни разу не сказал ни одного слова в защиту той, которая родила ему сына, растила его, и при этом кроме оплеух да пинков ничего не видела. Моральных, конечно. Да если бы свекровь решилась надавать своей снохе-неумехе, как она, не стесняясь, называла её даже в людных местах, самых настоящих пинков, Вадим, наверное, и тут смалодушничал бы. 

Но неожиданно всё переменилось. Катерине, после того, как Ванечке три года исполнилось, подвернулась очень даже неплохая работа. После испытательного срока оформили её в штат, как полагается. А вместе с новой записью в трудовой книжке и зарплата у неё выросла. И, надо сказать, выросла так хорошо, что смогла Катя снять для себя с Ванечкой жильё. Да не в общежитии или «гостинке». Нашла она полногабаритную двухкомнатную квартиру. Правда, без мебели.

Но что там мебель! Главное –  было ей теперь с сыном, где жить в спокойной обстановке, где никто не донимал постоянными «не то» и «не так».  И хотя Катя и жила с Ванечкой без мужа, денег им вполне хватало. Шкафы и другая мебельная атрибутика в доме потихоньку появилась. На алименты же Катюша подавать не собиралась. С одной стороны – гордость не позволяла, с другой – как, бывало, представит себе, что ради какой-то не особенно большой суммы денег надо идти в суд да на разные неприятные вопросы отвечать… Так и не пошла.

Вадим пришёл к ним намного позже, когда Ванечке уже почти десять лет было. Как они жили без него, особенно не поинтересовался. Заявился вечером нежданно-негаданно, с каким-то узелком, который, видимо, чемодан ему заменял, и с порога брякнул вышедшей в прихожую Кате: «Примешь меня?»

Привыкшая к доле мамы-одиночки, Катя поначалу растерялась. Но выгнать Вадима на улицу, глядя на ночь, не решилась. Ванечка, который гостил у родственников, приехал через несколько дней, и к Катиному удивлению повёл себя так, будто Вадим никуда и не исчезал из их с мамой жизни. Будто всё это время так с ними и жил. Позднее Катя всё прокручивала в голове это возвращение «блудного мужа» и не переставала удивляться на разумное и спокойное поведение Вани. В общем, так Вадим и остался с ними.

А через год, когда буквально один за другим ушли его родители, переехали жить в их квартиру. 

Не любила её Катерина, чего уж греха таить! Всё там напоминало о нанесенных когда-то обидах, и дом казался не своим, а каким-то чужеродным. Но на своих мыслях да проблемах она особенно не зацикливалась. Шла жизнь потихонечку – и шла себе. Ванечка незаметно вырос, надо было ему школу заканчивать да в институт поступать. Вадим ж е устроил себе жизнь по принципу: «Живу, как хочу, вам не мешаю, и вы мне не мешайте». И выпивать он начал. Сначала понемногу, потом больше, а потом покатилось его пристрастие как снежный ком с горы. Редко, кто видел теперь Вадима трезвым. Ни Катины увещевания, ни просьбы Вани – ничего не действовало на словно сорвавшегося с цепи Вадима. Даже на проводах сына в армию (в институт Ваня не поступил; не хватило досадного одного балла) он «нахлестался» так, что три дня потом не мог в себя прийти.

И вдруг всё закончилось! Без упрёков жены, без насмешек со стороны соседей-«трезвенников». Катерина даже не поняла, что это вдруг нашло на её благоверного. Но, по крайней мере, вечерами теперь Вадим был дома, да и сами они, эти вечера, стали спокойными, без брани и ссор, которые неизменно возникали, когда Вадим приходил домой в сильном подпитии.

Казалось бы – вот оно, пришло, наконец, их время. 

Но нет. Не суждено было, видимо, отношениям вновь склеиться. И Катя, периодически вспоминая их знакомство, считала, что было оно неудачным. Нет, знакомство-то, может, было и хорошим, но уж очень тягостной оказалась жизнь в новой семье.

Теперь же она настолько охладела к мужу, что с той поры, как Ваня ушел в армию, даже спала в его комнате.

А ходики потихонечку отщёлкивали минуты и часы. Вот уже полгода прошло, как начались её встречи с Эдиком. Правда, намёков на долгосрочную совместную жизнь тот делать не спешил. Катя как-то тоже не стремилась начинать разговор, который мог бы многое прояснить в их отношениях. Во-первых, считала она, не женское это дело —  первой мужику себя предлагать. А во-вторых, она боялась заговорить с Вадимом о своём уходе к другому. Так и затянулся на неопределённое время «конфетно-букетный период», который в возрасте Катерины и Эдика давным-давно должен бы был закончиться.

— Сейчас точно всё скажу! — с этой мыслью Катя открыла дверь. Но непонятно было: то ли она уговаривала себя, то ли храбрилась, то ли всё ещё сомневалась, затевать ли ей разговор с Вадимом, или ещё подождать…

Странно, но мужских ботинок под вешалкой не оказалось.

— Куда ещё он потащился? – недоумевала Катя, проходя с пакетами на кухню, — алкоголем уж вроде давно не балуется. Да и нельзя ему…

На столе, брошенный словно невзначай, лежал какой-то сложенный вдвое листок. Катя,  чуть не отправила его в мусорное ведро, но вдруг она увидела знакомый почерк.

Это оказалось послание от Вадима.

Присев на табуретку женщина начала читать. И сразу же почувствовала, как холодок неприятными мурашками побежал по спине, спускаясь от шеи книзу и обратно.

— Катя! – начиналось письмо. – Я уезжаю. Уезжаю на север, работать на вахту.

Катерина читала и отказывалась верить своим глазам: как уезжает? Навсегда что ли?

— И где только денег на билеты достал… Самолёт ведь не поезд, там цены очень даже немаленькие.

И, словно ответ на промелькнувший в голове вопрос, Катя прочла дальше:

— С деньгами на первое время помог Мишка, как первую зарплату получу – так отдам, мы так договорились.

— Сосед, значит, — опять пронеслось в Катиной голове, и тут же возникла совершенно несуразная мысль: «Сговорились!»

А строчки письма словно каким-то магическим образом притянули её мысли, потому что дальше было написано следующее:

— Не подумай, что мы с ним о чём-то договорились.  Жизни у нас с тобой нет всё равно. Так нечего её, да и себя тоже, насиловать.  Ведь я же вижу, что ты за последнее время похорошела и расцвела. Наверняка, и замена мне  уже нашлась. Так что не поминай лихом. Не пропаду.

И дальше:

— Жаль, конечно, что так бесцельно время проскочило, но я с себя вины не снимаю. Сейчас только стал понимать, что и беречь тебя, и любить надо было. Но как-то не сложилось. Прости ещё раз и прощай. К Мишке не ходи, он тебе ничего не скажет. Выживу на севере – значит, выживу, ну, а нет – значит, так тому и быть.

И уже совсем в самом низу:

Не держи на меня зла, очень тебя прошу.

И подпись: В.А. Вадим Анатольевич, значит. Он часто вот так две буквы, вместо подписи ставил.

Рука с письмом у Кати невольно опустилась вниз.

Уехал, значит… Катя ещё раз посмотрела на бумажный листок.

Вот всё и разрешилось, как она хотела.

Квартира теперь у неё есть, а Вадима в ней нет. Однако что-то внутри Кати говорило, что это совсем не то, чего она так долго желала.

Продолжая сидеть на табуретке, и безвольно глядя на листок, который она сжимала в руках, Катя почему-то даже не могла пошевелиться. Так бы она и просидела довольно долго, если бы, словно сквозь какие-то дали, не донёсся до неё телефонный звонок.

Словно очнувшись ото сна, Катя побрела в комнату и сняла трубку.

Это оказалась Тоня.

— Вадим уехал, — вместо приветствия, глухо, словно в трубу, произнесла Катя.

— Как уехал? Куда уехал? – задала трубка сразу два вопроса.

— На север. На вахту какую-то, — как во сне продолжала отвечать Катерина.

— Эй, подруга, ты не вздумай с собой ничего сделать!  — вдруг закричала трубка Тониным голосом, — я завтра в восемь утра сменюсь – и пулей к тебе! Слышишь? Только ничего не предпринимай! Поняла? Да поняла же? Чего молчишь? Ответь хоть что-нибудь. Катя!

— Поняла. Я всё поняла, — голос Катерины вынырнул, словно из тумана.

Она положила трубку и теперь так и стояла в полутёмной комнате с письмом Вадима.

Телефон зазвонил вновь.

На этот раз в трубке раздался голос Аллочки.

— Уехал? – сходу начала она, показывая, что уже всё знает, — ну, и чудненько! Теперь хоть поживёшь в своё удовольствие. А то, сколько можно тебя мучить? – Аллочка продолжала разговор, будто сама с собой. — Эй, Катерина, ты меня слышишь?

— Слышу, — равнодушно отозвалась Катя.

— А что голос такой невесёлый? – искренне удивилась Аллочка, и, не дожидаясь ответа, поехала дальше:

— Звони скорее Эдику, обрадуй мужика-то. Надо же, как всё удачно сложилось! Ванечке ещё почти год служить. Вадим уехал. Тебе теперь полная свобода, как говорится, «ни детей, ни плетей».

— Да ты чего молчишь-то всё? – не прекращала удивляться Аллочка.

Катя пожала плечами, не сообразив, что подруга при всём желании не может увидеть её движения и, словно пасту из тюбика, выдавила:

— Не знаю…

— Ой, — нисколько не смутившись, продолжала Аллочка, — это у тебя с непривычки. – Вот сейчас посидишь, придёшь в себя и поймёшь, как тебе повезло! Наконец повезло! – подруга уже не говорила, а кричала. —  Звони скорее Эдику, не тяни резину!

Катя аккуратно положила трубку на место, посмотрела на телефон и зачем-то вытащила чёрный телефонный провод из розетки.

— Надоели… — поморщившись, пробормотала она.

Звонить она, конечно же, никому не стала. Ни Эдику, чтобы сообщить ему новость, что Вадим вот так, с бухты барахты, уехал из дома, ни Аллочке, чтобы извиниться перед ней за оборванный разговор, ни Тоне, которая была на дежурстве.

— Надоели… — повторила Катерина, и только тут заметила, что в комнате стало совсем темно.

Не включая света, она подошла к дивану, облокотилась на спинку и стала смотреть в окно.

Вроде был он ей совсем не нужен, этот Вадим. И жили они, как он правдиво в письме заметил, словно насилуя себя этой жизнью. Но вот его нет – и моментально родилась в Кате какая-то беззащитность. Словно брешь возникла на пустом месте.

 Тут припомнилось ей, как браво шагала она домой, собираясь сказать Вадиму, что уходит от него. Как в последний момент спасовала перед открываемой дверью, будто что-то мешало ей.

Теперь Катерина поняла, что ей мешало: предчувствие. Предчувствие того, что, может быть, и не надо этого делать. Эдик, её обожаемый Эдик, всё тянул и тянул время. Кормил её «завтраками», как его когда-то жена кормила. Но ничего серьёзного не предпринимал. И собирался ли вообще предпринять?

А Вадим их всех опередил. Ничего не говоря, потихонечку собрался – и уехал на какую-то там вахту. Что за вахта, как она выглядит —  Катя и представить себе не могла. Не могла потому, что даже не знала, что вообще это такое.  Она закрыла глаза. Ей почему-то представился снег и два белых медведя, бредущих в сторону заката. Она настолько отчётливо увидела этих медведей, что ей даже скрип снега под их лапами почудился.

За окном стало совсем темно. То тут, то там стали зажигаться фонари, а Катя всё сидела и сидела на диване. Вспомнился ей тот день, когда она впервые увидела Вадима. Он торопился в университет, читая на ходу книгу. Но в этот день они не познакомились. Вадим просто прошёл мимо, глядя на страницы с формулами. Потом она ещё часто видела его – то спешащего на автобус, то прячущегося от дождя под навесом подъезда… Узнали друг друга и стали встречаться они уже позже, когда Катя сама поступила в университет, и они стали ездить с Вадимом в одном автобусе. А больше всего обожала Катя глаза Вадима. Были они какие-то необыкновенные. Вроде серые, но в то же время с голубым отливом.

А потом была у них свадьба, пышная, с кучей родственников со стороны жениха. И даже не столько со стороны Вадима (он, как выяснилось позже, больше половины из них вообще не знал), сколько со стороны свекрови. У них, видимо, было принято, чтобы на свадьбу была приглашена вся деревня. Катины университетские подружки затерялись среди этих чужих лиц, большинство которых было не только не знакомо молодожёнам, но ещё и не соответствовало статусу гостей, которых пригласили на свадьбу. Они шумно ели, то и дело что-то выкрикивали, вышли плясать раньше всех остальных, выделывая руками и ногами какие-то непонятные движения.

Катя с Вадимом тогда мало на что обращали внимание. Им было всё равно, кто приехал на их свадьбу, откуда… Главное – они были рядом. Главное – вместе. А остальное ни того, ни другого словно не касалось.

Казалось, пройдёт эта странная свадьба, где их то и дело заставляли целоваться напоказ – и всё. И заживут они спокойной, радостной жизнью. Не знала тогда Катя, даже представить себе не могла, насколько тягостной окажется эта жизнь. Жизнь в доме, где была только одна хозяйка – свекровь. И где все привыкли ей подчиняться. Даже муж, виски которого уже давно посеребрила седина. Даже сын, который то ли не хотел, то ли боялся вымолвить слово поперёк мнения матери.

Где были Катины глаза до свадьбы – она и не знала. Не видела, как обращаются друг с другом домочадцы. Не видела или не замечала просто – тут уже было трудно сказать. Наверное, действительно, не замечала, не видя кроме своего любимого, никого на свете.

Фонари уже включились все, и стояли на улице ровным рядком, освещая тропинки и дорожки во дворе, а Катя так и продолжала сидеть, словно напало на неё какое-то оцепенение. И ничего не хотелось ей делать. Даже шевелиться не хотелось. Думать – и то не выходило. Так, какие-то обрывки мыслей повисали в голове, и тут же исчезали.

Катерина слышала, как часы наверху у соседей мерно отбивали каждый час, и всё продолжала сидеть. Сидеть, почти не шевелясь, в полной тишине, и темноте. И сколько она так просидела – она уже не знала.

Ей показалось, что она потихонечку начала задремывать, как вдруг за дверью раздались тяжёлые шаги, под потолком включились сразу все лампочки и в комнату даже не вошёл, а ввалился Вадим.

На нём был какая-то чужая ветровка с непонятными нашивками. Включив свет и увидев Катю, которая даже не успела ничего сообразить, он прямо в ботинках быстро прошёл по светло-коричневому ковру, потом неуклюже подскочил к ней, присел на колени, схватил за плечи, затряс и… почему-то заплакал: «Катька!»

— Катька, — повторял он, — милая Катька, а я-то уже чего только не надумал… — Ты простишь меня? – он поднял мокрое лицо и в то же время продолжал теребить и тормошить Катю, — ну скажи, Кать. Ну, что ты всё молчишь?

Катя смотрела на Вадима так, будто он появился перед ней после долгого-долгого отсутствия. Удивленно, с непониманием в глазах и… всё так же молча.

— Виноват я, — склонил Вадим голову на колени к Кате, — ах, как виноват, дурак я старый!

Катя хотела было возразить, что никакой Вадим ещё не старый, но слова будто застряли где-то глубоко в её горле.

А он с новой силой стал трясти Катю: «Кать, ну чего ты? Скажи хоть слово!»

Катерина провела рукой по жёстким волосам Вадима и почему-то внезапно засмеялась.

Он, не в силах сдержать себя, снова уткнулся в её колени лицом, затем вскочил и схватил за руки.

— А я-то подумал, — не прекращал повторять он.

— Чего ты подумал? О чём ты? – задумчиво спросила Катя.

— Да решил я тебе из аропорта последний раз позвонить, — стал рассказывать Вадим, — звоню, звоню, целый час, наверное, звонил. Или два. А ты всё трубку не снимаешь…

— Ну, и подумал я, — в голосе Вадима снова послышались слёзы, — что прочитала ты моё письмо и… —  он едва говорил – или с сердцем у тебя плохо стало, или вдруг, не дай Бог, напилась ты снотворных таблеток с отчаяния. Что только не передумал! Потом, когда уже совсем надежду потерял, что ты трубку возьмёшь, рейс наш объявили. Все на самолёт пошли регистрироваться, а я выскочил из аэропорта, прыгнул в первое попавшееся такси – и сюда рванул. Таким идиотом себя почувствовал, ты даже представить себе не можешь. Случилось бы с тобой что – никогда бы себе этого не простил.

— Что ты всё трубку-то не брала? – Вадим прижимал к себе Катю всё сильнее и сильнее, словно заново обрел драгоценную, когда-то потерянную вещь.

— Телефон? – удивлённо спросила Катя, и вдруг вспомнила, как ей звонила сначала Тоня, потом Аллочка, как она выключила аппарат, что-то пробурчав при этом…

— А… телефон, — наконец вспомнила она все детали прошедшего вечера, — да надоел он мне, вот я его и выключила.

— Телефон надоел? – словно ребёнок, обрадовался Вадим, — и всего-то?

— Да, представь себе, и всего-то, —  кивнула Катя.

— Тьфу, старый я дурак, — снова повторил Вадим, не разжимая объятий, — а я чего только в голове себе не нарисовал…

— Катька… — и он вновь прижал её к себе.

— Ну? – и Катя потихонечку начала высвобождаться из объятий мужа, — как же теперь твоя вахта без тебя будет?

— Да фиг с ней, с этой вахтой, — Вадим плюхнулся на диван и привлек к себе Катю: — Главное – ты жива и здорова.

— А на севере и без меня обойдутся, — уже почти спокойным тоном добавил он.

— А вот я без тебя, — и он поднял на Катю свои серые с голубым отливом глаза – не обойдусь.

— Давно ли понял? – тихо, как если бы в комнате спал маленький Ванечка, спросила Катя.

— Да вот только сегодня и понял – и Вадим обхватил Катю за талию. – И никто не подсказал мне. Сам додумался.

— Как же не подсказал? –  усмехнулась Катя, — очень даже подсказал…

— Кто подсказал? – удивился Вадим, — ты уж не соседа ли Мишку имеешь в виду? Если ты про него – так я с ним…

— Причём тут Мишка? – и Катя кивнула в сторону тумбочки, на которой стоял их кнопочный телефон, — вот он и подсказал. Телефон, который я так некстати выключила.

— Тьфу, ну конечно! Дурак я старый, — в третий раз обругал сам себя Вадим. И, прижимаясь к Катиным коленкам в джинсах, выдохнул: — Выходит, правильно сделала, что выключила.