Возраст… Какой ещё возраст?

Господи, куда я засунула этот телефон? Звонки продолжались и продолжались, не собираясь умолкать,  я же в это время металась подобно льву по нашей громадной «сталинке», тщетно пытаясь найти «возбудителя спокойствия». Мама родная, ну кто сказал, что большая квартира – это счастье?  Знаете ли, для кого как! Лично для меня, постоянно теряющей  на площади, которая равняется семидесяти трём квадратным метрам, то очки, то часы, то мобильник, такое обилие «квадратов» — есть настоящее бедствие!

            Телефон меж тем прекратил издавать свои мелодичные звуки, а затем, видимо, набравшись очередной порции духа, упрямо зазвонил снова.

            — Стоп! – сказала я сама себе, остановившись в прихожей, по которой при желании вполне можно было бы кататься на небольшом трёхколёсном велосипеде. – Надо только сосредоточиться и прислушаться. Причём прислушаться внимательно, а то этот звеняще-бренчащий агрегат я не найду никогда.

            Дверь в одну из комнат была закрыта, но именно оттуда, как показалось мне, и доносилась мелодия, которую с завидным упорством периодически повторял запрятанный внутри мобильника электронный металлофон. Я рванулась к двери. Звуки стали более различимыми.

            — Ага! Значит, я всё-таки на правильном пути! – то ли с радостью, то ли с каким-то непонятным ехидством сказала себе я.

            — Плинь, билим-билим, плии-и-и-нь, — телефон не собирался сдаваться, воспроизводя стеклянно-мелодичные трели. Но я уже догадалась, откуда они исходили. Сунув руку в корзину с клубками, я (наконец-то!) извлекла трезвонящее и заливающееся на все лады металлическое существо:

            — Алло, — запыхавшись, выдохнула я в находящийся где-то внутри телефона  крохотный микрофончик.

            — Мирка, ты что, стометровку, что ли, бежала? – тот час узнала я свою подругу Сашеньку.

            — Угу, — с долей иронии издала я, тот час же сообразив, что эти слова не были, пожалуй, лишены смысла, ибо моя беготня  по  прихожей, комнатам, кухне и даже ванной в общей сложности составила бы в метрах не меньше той цифири, которую мне назвала подруга.

            — Я тебя отвлекаю? – каким-то грустным тоном спросил меня голос с той стороны.

            — Нет, что ты… — я уже почти отдышалась, — просто вчера засиделась с вязанием до полуночи  и телефон по рассеянности оставила прямо в корзине с клубками. Он сейчас звонил, как полоумный, а я искала его по всей квартире…

            — Представляю себе эти метания, — хмыкнула Сашенька. И вдруг внезапно зашмыгала носом:

            — Ми-и-и-р…

            — Господи! — не на шутку перепугалась я, услышав такую резкую перемену голоса, несвойственную моей подруге, вечно пребывающей в позитивном настроении, — что там у тебя опять произошло? Уж не Бусик ли, поросёнок этакий, снова забрался в горшки с цветами и погрыз твои любимые узамбарские фиалки?

            — Ми-и-и-ир, — снова прохлюпала Сашенька, пропустив мимо ушей мои насмешливые слова касательно её рыжего любимого кота неизвестно какой породы,  — ты знаешь, я, наверное, старею.

            — Чего-чего? – не сразу пришла в себя я, сбитая с толку свалившимся на мою голову заявлением.

            — Старею я… — каким-то уж совершенно убитым тоном произнесла Саша, — и, чтобы я не сомневалась в правоте этих слов, — тоненько заплакала.

            — Постой, — оторопела я, — с чего это ты взяла?  Опять, что ли Владька твой наговорил тебе с нетрезвых глаз каких-то глупостей?

            — Владик, — подруга уже плакала в открытую, — уже три месяца в рот ничего крепче лимонада не берёт. И ничего он мне такого не говорил. И вообще…

            — Так чего же ты, дурында этакая, гонишь мне какую-то там пургу? – окончательно рассердилась я, — с чего ты вообще взяла это? Про старость какую-то мне там талдычишь…

            — Не какую-то там, а самую настоящую, — теперь коня уверенности лихо оседлала Сашенька. – Представляешь, я сегодня заглянула в холодильник, а зачем туда полезла – забы-ы-ы-ла, — и голос подруги предательски задрожал и запрыгал на самых горестных ямках и ухабах.

            — И только-то? – я уже была готова к тому, чтобы расхохотаться.

            — Ты ещё смеёшься? – донеслось с нескрываемой обидой с того конца провода.

            — Нет, нет, что ты… — бросилась я заглаживать свою вину, пытаясь вернуть голосу самый серьёзный тон, на который я была способна. – Просто со мной порою и не такое случается. Но я не вижу в этом ничего особенного и уж, представь себе, никогда не позволяю себе вот так расклеиться из-за какого-то там пустяка.

            — А ты считаешь, что потеря памяти – это пустяк? – сомнение в голосе подруги перемешалось с возмущением.

            — Тьфу, дурында, — снова повторила я  излюбленное слово, — какая потеря памяти? О чём ты говоришь?

            — Смейся-смейся, — в Сашенькином голосе сквозь слёзы появились насмешливые нотки, — я уже в интернете всё посмотрела.

            — О, Боже! – я уже была готова прочитать все молитвы, какие только мне были известны и, подняв глаза, воззвать ко всем святым сразу, — чего ты там посмотрела? Как люди начинают убиваться и воображать себе всякую чушь, если не находят в морозилке своего любимого мороженого?

            — Дура ты, Мирка, — Саша в обращении со мной оказалась более бесцеремонной, — причём тут мороженое? Я тебе говорю о том, что я залезла в холодильник, а зачем – забыла. А в инете написано, что это – первый признак старения мозга.

            После этого телефонная связь между нами прервалась.

            — Дура ты, Мирка, — передразнила я находящуюся вдали от меня подругу, и тоже нажимая при этом на красную кнопочку, — ничего-то ты не понимаешь. Ни-че-го! Тут, видишь ли, Сашка в старухи себя записала, а ты вместо того, чтобы её поддержать и поплакаться с ней вместе, дала ей такую неслабую отповедь!

            — Ничего, — продолжала раздумывать я, сидя на бархатном пуфике в прихожей, — сейчас проплачется, потом съест что-нибудь вкусненькое, посмотрит очередной сериал, полистает журнальчик с последними модными вещичками, стребует со своего Владьки пару кружевных блузончиков – и завтра вся эта ересь выветрится из её головы, как миленькая.

            — Дура ты, Мирка! — обращаясь к себе, повторила я, поднимаясь с низенького сиденья и мельком бросая взгляд на своё     отражение в большом зеркале, — у твоей подруги такая «горесь» случилась, а ты – бревно бесчувственное – даже не посочувствовала ей. «Ай-яй-яй…» — продолжала я в шутку распекать саму себя. И только тут заметила, что всё ещё держу мобильник в руке.

            — Надо его положить на видное место, — промелькнуло в моей голове, — а  то потом буду его искать по всем углам да щелям. И подобно Сашеньке пускаться в слёзы, что у меня память куда-то там задевалась…

            Я положила телефон на комод и, посмотрев ещё раз в зеркало, показала своей физиономии длинный-предлинный язык.

            — Старость к ней пришла… — насмешливо подумала я, вспоминая недавно окончившийся разговор, — лучше бы Снежный человек неожиданно заявился. Вот тогда-то уж реакция была бы совершенно иной!

            В кухонной мойке меня ждала гора невымытой посуды, поэтому вооружившись губкой и гелем для смывания жира, я через пять минут уже забыла о  слезах моей дорогой подружки.

***

            По правде говоря, в тот день я была с Сашенькой не до конца откровенна. Мой всегда бодрый голос, а так же гримасы, которые я корчу себе самой в зеркале, не сходящая с лица улыбка даже тогда, когда меня никто не видит – это только одна сторона медали.

            Потому что, если быть до конца честной, старости я боюсь, как огня. Именно поэтому, наверное, каждый день делаю зарядку, а по выходным дням хожу с тонкими финскими палочками, да и вообще стараюсь двигаться, как можно чаще.

            Обладающий далеко не балетной комплекцией мой супруг, откровенно посмеивается надо мной, когда я с только одной мне, наверное, присущим диким упрямством (или упорством?) слежу по счётчику беговой дорожки за количеством сделанных шагов или качаю бицепсы и трицепсы с помощью четырёхкилограммовой гантели.

            — Похудел бы ты хоть, что ли! — как-то раз высказала я ему, — растолстел ведь уже невозможно. Смотреть неприятно!

            — Пока толстый сохнет – худой сдохнет! – расхохотался мне в ответ муж, приведя в пример известную поговорку, — а если я тебе не нравлюсь – пожалуйста, можешь даже головы в мою сторону не поворачивать. На меня вон женщины с экрана с вожделением смотрят и по поводу моей фигуры ничего мне не говорят. И, продолжая жевать ириски, снова повернул голову к экрану и с интересом стал смотреть в него. Видимо, на тех самых женщин, которые, как он выразился минутой раньше, глядели на него с вожделением.

            Мне осталось в тот момент только вздохнуть.

            По натуре я не зануда, но при всём при этом терпеть не могу глупых фраз и, если честно, не всегда в ладах с юмором, который в этих самых  фразах таится, скрывая при этом их абсурдность. А посему каждое утро в нашем доме начинается по-разному: для меня с гантелей и «беговушки», для мужа – с пультом для телевизора и ухмылочкой: дескать, занимаешься ты, дорогая моя супружница, никому не нужной вещью, которая по-другому называется чушью.

            Я не знаю, как там это правильно называется – но после коротких тренировок я чувствую себя довольно неплохо целый день. Муж, если посмотреть на него со стороны, чувствует себя не хуже, хотя к физическим упражнениям он совершенно равнодушен. А я всё равно не хочу бросать зарядку, к которой уже привыкла. Правда, дело не только в зарядке. Я, кроме шуток, панически боюсь старости, поэтому, когда нахожусь дома одна, постоянно делаю вибромассаж лица, растираю виски и щёки маслами, в состав которых входят разные полезные вещества, накладываю маски и делаю ещё кучу разных манипуляций, о которых мой благоверный даже не догадывается.

            Только медитировать у меня никак не получается, хотя все наперебой твердят, что это – очень хорошая и нужная штука. Я не спорю, но я по натуре очень быстрый человек. Усидеть в позе лотоса в течение десяти минут для меня есть вещь неестественная и невыполнимая. А посему «медитирование» — это только слово, которое  сведено мною до минимума, если не сказать – до примитива: когда я что-нибудь делаю, я стараюсь повторять себе фразы типа: «У тебя всё хорошо», «Ты никогда не постареешь», «Твоё лицо ещё долго будет выглядеть молодо» и тому подобное. Скорее всего, это не медитация, а самовнушение, но и оно, на мой взгляд, способствует тому, чтобы ненужных мыслей в  голове просто не было.

            А ещё я считаю, что мне очень помогает место моей работы. В каком же таком волшебном месте я работаю? Да в самом обычном. Я – медсестра в детском отделении. Естественно, что тот, кто имеет дело с токарными или фрезерными станками и трудится в пыльном и грязном вечно грохочущем цехе постареет быстрее, чем тот, кто каждый день смотрит на юные лица. А чистота палат и процедурной делает своё дело и без самовнушения: это всё-таки не механосборочный или судокорпусный цех. Да и то, что я люблю свою работу и хожу на неё с удовольствием – фактор, на мой взгляд, немаловажный.

            Но никто, даже мои лучшие друзья не знают, что любые разговоры, касающиеся возраста, сопутствующих ему недомоганий, и прежде всего старости – всё это для меня жуткая пытка. По счастью, мой сын, хотя уже и перешагнул возраст совершеннолетия, жениться пока не собирается. Нет, я не против того, чтобы моё чадо было счастливым, но от мысли, что меня когда-то назовут «бабушкой» мне становится плохо. Реально плохо!

            Двоюродная сестра моего мужа – Елена Владимировна, которая для нас, конечно же, является просто Леной –  была готова часами вытанцовывать с внуком, не успели его принести из роддома. Когда дитя научилось выговаривать отдельные звуки, Лена не замедлила начать его  учить  звать её так, как ей уже было положено называться по статусу.

            — Ба-ба, — улыбчиво прижималась она к мягкой розовой щёчке Матвея, — ну скажи: «ба-ба».

            — Ля-ля, — произносил, смеясь, малыш.

            Иногда гласные и согласные звуки в его речи менялись, но желаемое слово Лена пока так и не слышала.

            — Матюш, ну давай, — и она ласково снова начинала она разговор с мальчиком, — скажи «ба-ба». Ведь это так просто: «ба», «ба» — продолжала повторять Лена.

            Ба-ба… Принесите мне пистолет! Два пистолета!  Я готова застрелиться из обоих сразу, чтобы только не услышать такого обращения к себе! Я навсегда для всех останусь мамой, только мамой. Так я решила, и меня никто не сможет переубедить. Нет, я ещё не придумала, как будут звать меня дети моего сына, но этих ужасных, на мой взгляд, слов «бабка» или «бабуся» я не допущу в свой адрес никогда.

***

            Пытка разговорами на столь нелюбимую мною тему продолжилась через несколько дней.

            — Мирослава, — услышала я от своего знакомого Андрея, — ты извини меня, я ведь забыл тебе деньги перечислить.

            Андрей – единственный, кто называет меня так, как я записана в паспорте – Мирослава. Остальные сокращают моё имя так, как им взбредёт в голову: Мирка, Ирка, Слава, Мара – все эти имена принадлежат одному человеку, то есть мне!

            Когда я слышу очередной вариант собственного имени, на память мне неизменно приходят слова из всем известного фильма «Москва слезам не верит»:

            — Гога, он же Гоша, он же Жора, он же Георгий Иванович…

            Георгий Иванович – это здорово! Правда, моё окружение не называет меня по имени отчеству, хоть оно и звучит очень даже неплохо: Мирослава Вениаминовна. Согласна, выговорить это сходу – дело сложное. Назвать попросту «Мира» — куда легче. И только Андрюша упорно зовёт меня полным именем.

            — Какие ещё деньги? – на секунду теряюсь я, тщетно пытаясь вспомнить, о чём говорит мой друг.

            — Ну как же? – деликатно продолжает беседу Андрей, — ты разве забыла, как делала моему Саньке уколы и ставила капельницы, когда он болел?

            — Капельницы? —  я с трудом пытаюсь вспомнить, как уколы и капельницы сочетаются с вечно неугомонным сыном Андрея – Саней. И тут до меня доходят события давно минувших дней: действительно, как-то раз, это было ещё весной, мальчишка здорово простудился, но отдавать его в больницу родители категорически отказались.

            — Поделаешь моему мальцу укольчики, которые ему прописали? – умоляюще смотрел на меня в тот вечер Андрей, — я тебе деньги заплачу.

            Какие там деньги! Кашляющего на все лады Саньку я была готова выхаживать сутками, только бы он опять заулыбался, начал бегать и шалить, а не лежал в кровати, красный от жара, с температурой и насморком.

            О деньгах я, естественно, не  вспомнила ни разу. Андрей же воспринял моё молчание по-своему. Поэтому сейчас он сходу взял быка за рога:

             — Мирослава, ты прости меня, у меня  просто из головы причитающаяся тебе сумма вылетела.

            — Старею я, наверное, — и по голосу я поняла, что мой друг улыбается.

            Меня в этот момент словно иголкой в сердце кольнули. И этот туда же!

            — Твою дивизию! – с полуоборота «завелась» я, — тебе лет-то сколько?

            — А причём тут годы? – в свою очередь распалился Андрей, — раз я обещал – обязан сделать! А лет мне, если забыла, уже сорок пять.

            — Не уже сорок пять, а ещё сорок пять. Понимаешь, Е-ЩЁ! Ещё только сорок пять.

            — Мирославочка, — вдруг ни с того, ни с сего перешёл мой друг на уменьшительно-ласкательные суффиксы, а в голосе у него внезапно появился виноватый оттенок,  — ты ведь, наверное, обиделась? Я ведь помню, как ты от моего Санькá не отходила. Башка моя дурная, я  давно должен был с тобой расплатиться. Ну забыл, ну извини. Говорю же тебе, старый я стал.

            — Андрюха! – очевидно, в этот момент мой голос зазвучал с какими-то угрожающими нотками, — заканчивай давай уже, хорошо?

            — Понял! — почему-то обрадовался Андрей.  – Ну, тогда, с меня коробка шоколадных конфет и две бутылки  цимлянского шампанского! То, что оно тебе понравится – даже не сомнева… 

            — Чётное число не дарят, — сообразив на ходу, угрюмо перебила я.

            — Лады! – Андрей  словно даже не  заметил моей неучтивости. – Тогда три бутылки. И огромная коробка «Ассорти». Нет проблем! И он нажал на кнопку отбоя.

            — Нет проблем, — повторила я, оставшись в полной тишине. – Сговорились, что ли, с Сашей терроризировать меня по очереди?  По большому счёту, они были знакомы, что называется, «шапочным знакомством», то есть, виделись несколько раз. Вряд ли они могли сговориться. Но настроение, которое было хорошим до этого телефонного звонка, словно ручеек по водостоку, заструилось вниз.

            — Вот когда шампанское точно бы пригодилось! – подумала я, — даже без шоколадных конфет.

            Или стопочка коньячка с лимоном. Тоже было бы неплохо!

***

            Точку в этой истории суждено было поставить моей третьей подруге – Лёлечке. Из всех тех, кого я могу  назвать  словом «друг» или «подруга» — Лёлечку я люблю больше всех. Она самая рассудительная, самая внимательная и очень деликатная. Прежде, чем что-то сказать, она подумает десять раз, и только потом уже скажет.

            А ещё мне кажется, что она умеет всё на свете. И всё на свете знает.

            — Ты, наверное, Сорбонну закончила, — иногда говорю я с улыбкой. Это не мои слова, я их подслушала в каком-то фильме. Но они мне понравились, и – самое главное – к Лёлечке они подходят так, словно родились вместе с ней в один день и час.

            — Ладно тебе. Какую ещё Сорбонну? – в голосе Лёлечки звучит неподдельная искренность, — просто фильмов много смотрю.

            — И читаю, —  добавляет она, глядя мне прямо в глаза. И улыбается: «Ну так, чуть-чуть».

            Здесь Лёлечка явно скромничает. Читает она действительно много, в чём мне уже приходилось убеждаться не раз. Однажды, зайдя в какой-то большой музей, названия которого я даже не потрудилась запомнить, Лёлечка сразила меня наповал, указав на квадратный потолок в одном из залов:

            — Вот это называется «кессоны».

            — Как-как? – вытаращила я глаза, услышав незнакомое слово.

            — Кессоны, — спокойно повторила Лёлечка. – Вообще-то слово «кессон» — французское, и переводится оно как «ящик». Но в данном случае, ни о каких ящиках речь даже не ведётся. Ящик – он же квадратный и объемный.  Поэтому потолки, разграниченные вот такими необычными  объёмными квадратиками, выглядят намного шире, чем они есть на самом деле.

            Пока я, запрокинув голову, рассматривала незнакомые мне кессоны, Лёлечка продолжила просвещать меня дальше:

            — Вот смотри. Если бы этот потолок был обычным, разве его можно было бы назвать элегантным?

            — Нет, конечно, — фыркнула я, — это была бы самая обычная поверхность.

            — Вот именно, — кивнула Лёлечка, — мысль твоя правильная, — так вот, чтобы поверхность смотрелась более солидной, для этого потолки и делают кессонными.

            — Может быть, ты мне тогда уж что-нибудь и про полы расскажешь? – спросила я в шутку.

            — Не вопрос, — тот час ответила мне подруга. —  Как ты считаешь, на чём ты сейчас стоишь?

            Я посмотрела под ноги и удивилась: «Так на паркете же. На чём ещё?».

            — Правильно, — сказала Лёлечка, — только не на обычном, а на художественном. Если поверхность пола выполнена с помощью чередования различной текстуры и цвета древесины – это уже не обычный паркет. Это называется «интарсия».

            В тот день поход в музей превратился  для меня в праздник, потому что он принёс такое количество новых открытий, спросить о которых мне просто не пришло бы в голову.

            — А окна в вашем музее тоже девятнадцатого века или их меняли? – задала Лёлечка вопрос старенькой служительнице.

            — Нет, — с улыбкой ответила смотрительница зала, моментально углядев в молодой женщине человека, с которым можно общаться «на равных», — окна не меняли. – А вот замкú, — добавила она, — указывая на современные шпингалеты – пришлось поменять.

            Пока я шла за Лёлечкой по залам музея, напряженно соображая, зачем ей понадобилось знать, меняли в здании окна с девятнадцатого века или нет, она остановилась около камина.

            — А он действующий? – услышала я в тот же момент.

            — Конечно, — ответила уже другая служительница музея, которой, судя по всему, разговор на каминную тему тоже доставил удовольствие, — в этом здании все камины действуют.

            — И вы их растапливаете? – осторожно решилась вставить я свой вопрос.

            — Нет, зачем же? – сделавшись серьёзной, ответила пожилая вахтёрша, — для того, чтобы поддерживать зимой тепло —  достаточно  центрального отопления. А камины, — продолжала она, — они служат для интерьера.

            — Смотри, — тихо сказала подруга, указывая рукой на две буквы «Т» и «S». – Даже двести лет назад даже на каминных плитах было принято размещать вензеля с заглавными буквами имен и фамилий владельцев зданий.

            В следующую секунду она осторожно присела и, посмотрев через решётку на идущее вверх отверстие,  убедительно произнесла:

            — Они и вправду действующие!

            Когда мне в очередной раз пришло сообщение на электронную почту, я обрадовалась, потому что обратный адрес был Лёлечкин. 

            Присланный файл подкрепляло одно-единственное предложение:

            — Ты только посмотри, какая это прелесть!

            В том, что моя подруга не может прислать мне плохую статью, я не сомневалась. День у меня был выходной, поэтому читать я начала прямо с телефона, поленившись встать и включить компьютер.

            Я пробежала глазами первые строчки – и…  о, ужас! —  почувствовала, что волосы на моем затылке не просто зашевелились – они моментально встопорщились и  встали в ряд, как хорошо обученные солдаты.

            История, которую прислала мне Лёлечка, была об одном поэте, который снискал себе славу тем, что мастерски писал афористичные и сатирические четверостишия. Но поразило в этот раз меня совершенно другое: как-то раз этот поэт долго искал очки, и,  найдя их,  он…   забыл, зачем он их искал.

            — Упс… — произнесла я негромко, вспомнив Сашеньку и её истерические стенания,  — история-то, оказывается, повторяется! И простые люди, и знаменитости, оказывается, одинаковы во всех своих проявлениях!

            К сожалению, эти проявления имели своё название – а именно речь шла о преклонном возрасте. Поэтому чем дальше я читала присланную Лёлечкой статью, тем мрачнее становилось моё настроение. Этот человек, который посмеялся сам над собой, вспомнив наконец-таки, зачем ему нужны были очки, после этого стал писать о своих весьма почтенных годах и их проявлениях в юмористическом стиле!

            Как бы юмор ни соседствовал с понятием «осень жизни», слова, которые я не переношу на дух, которых я боюсь и которые не терплю, то и дело мелькали у меня перед глазами.

            Мой ум не склонен к анализу событий. Единственное, на что он способен – это к небольшому умению рассуждать. А ещё фантазировать. Фантазия и воображение всегда ходят рука об руку, ведь недаром же великий физик Альберт Эйнштейн как-то раз произнёс знаменитую фразу: «Воображение – лучше, чем знания».

            Мне тут же вспомнился наш разговор, когда я опрометчиво бросила Лёлечке: «Знаешь, я уже не в том возрасте, когда на меня будут заглядываться мужчины».

            — Поздравляю, — глядя на меня в своей непередаваемой манере, ответила она, — ты только что подписала себе приговор.

            — Какой приговор? – не поняла я, потому что чаще мыслю прямолинейно, нежели иносказательно.

            — Да вот такой, —  продолжила Лёлечка безо всякого назидания, — когда женщина говорит о том, что она уже не нравится мужчинам – это говорит о том, что она стала дряхлой.

            Вот тут-то воображение и не замедлило проявить себя, нарисовав в моей голове картину того, что понятия «преклонный возраст» и «дряхлость»  обозначают приблизительно одно и то же. Заставив себя  насильно дочитать присланную мне историю до конца, я целый день находилась под впечатлением.

            — Он ещё шутит… — думалось мне, когда мой мозг, словно нарочно, выдавал цитаты:

            «Вчера заговорили про французов – была какой-то крупной битвы дата. И я вдруг вспомнил, как Кутузов держал со мной совет в Филях когда-то…»
            «В старости надо обязательно заглядывать в энциклопедию, чтобы сверять даты крупных событий с годом своего рождения».

            — Ну, и где тут смеяться? – привыкшая воспринимать мысли безо всякого подтекста, в очередной раз задавалась я неразрешимым  для себя вопросом.

            -Тупизм какой-то, — продолжала я злиться внутри. – Ведь я сразу же увидела, о чём была эта статья. Дёрнула же нелёгкая дочитать её до конца! Бросила бы на том месте, где начала – сейчас хоть настроение было бы нормальным…

            В таком же не менее удрученном настроении я встретила вечер. Взявшись за спицы, я под тёплым светом торшера механически провязывала ряд за рядом лицевыми и изнаночными петлями.

            И вдруг…

            Вдруг до меня медленно стала доходить одна маленькая истина. Сначала она мелькнула словно молния в голове, а затем начала расширяться, расти, увеличиваясь в размерах, пока, наконец, не заполнила всю мою голову.

            Неожиданно мне вспомнился друг прадеда, которого я успела запомнить, когда была ещё совсем маленькой. Этого человека никто из нас никогда не видел хмурым или ругающимся. На его лице всегда словно было написано: «У меня всё хорошо!»

            Этому мужчине было около девяноста лет, и, тем не менее, он всегда находил в себе силы оставаться улыбчивым и подвижным настолько, насколько позволял возраст.

            А ещё я вспомнила, что он часто возился с ребятишками, вырезая им перочинным ножиком фигурки из дерева, бересты и даже из моркови. И никто не называл этого человека «стариком». Все почтительно даже за глаза звали его только Дмитрием Егоровичем.

            Выходило, что писатель этот по всем меркам оказывался прав! Я настолько обрадовалась этому открытию, что даже не поверила тому, что настроение тотчас же из мрачного превратилось в самое обычное. Как же я не поняла сразу, что вся статья заключалась только в одном: смеяться над собой и оставаться оптимистом можно в любом возрасте!

            — Дура ты, Мирка! — вспомнился мне Сашенькин упрёк, но теперь я весело улыбнулась, как только эти слова прозвучали в моей голове. 

            — И правда, — продолжила я рассуждать, — ну, точно – к категории умных меня отнести нельзя! Из-за какой-то мелочи приучила себя так расстраиваться, что даже планы на будущее перестала строить.

            — Эх, подумала я, — правы они все. И Лёлечка права, и писатель этот тоже. – Дело-то ведь не в том, какой год рождения у тебя в паспорте стоит, а то, как это воспринять.

            Продолжая сидеть у торшера со спицами и разноцветными клубками, я про себя решила, что такой глупой фразы, что на меня уже никто из мужчин никогда не обратит внимания, больше никогда не произнесу.

            — Правда, —  улыбнулась я сама себе и хитро скосила глаза на беговую дорожку – с этим агрегатом я дружбу обрывать не собираюсь. И выпуклые  ручки железных гантелей ещё долго будут ощущать тепло моих ладоней.

            — То, чего нельзя избежать, можно отодвинуть, — вслух сказала я самой себе. А когда неизбежное всё-таки даст о себе знать – над этим можно будет просто посмеяться.

            Ну, а о том, как меня будет звать следующее поколение – я об этом ещё подумаю, и не один раз.

            Ведь время ещё, по счастью, есть.