3. Хуршед

До родов оставались считанные недели, а у них по-прежнему не было пристанища. Они скитались по дорогам, как бродяги, перебиваясь случайными заработками и тем, что давали добрые люди.

Особенно жалели Олю женщины. Они выбегали к дороге из своих глухих домов и торопливо совали ей хлеб и молоко, не показывая лиц. Оля видела лишь тёмные брови и блестящие глаза и по-русски, шёпотом, благословляла их.

С каждым днём Яков становился всё мрачнее. Он почти не разговаривал с ней и почти не спал: по ночам бродил неподалёку, что-то тихо бормоча себе под нос. Оля всё время молилась за него и не могла понять, какая тяжесть лежит у него на сердце.

Однажды, когда они брели вдоль дороги, рядом резко остановился длинный белый кабриолет. За рулём сидел араб — очень смуглый, с коротко остриженными, уже тронутыми сединой волосами, в светлом европейском костюме. Он распахнул дверцу.

— Куда вас отвезти? — спросил он по-английски.

Оля растерялась.

— Я не знаю, — почему-то по-русски ответила она. — Мне некуда ехать.

Он изумлённо посмотрел на неё.

— Вы… Ольга? — негромко воскликнул он. — Я вас знаю. Вы жена Романа. Я бывал в вашей церкви и не раз пользовался её гостеприимством.

Он говорил по-русски почти без акцента, и Оля была поражена. Если бы вдруг Аравийскую пустыню засыпало снегом, она удивилась бы меньше.

Мужчина вышел из машины и широким жестом пригласил их на заднее сиденье.

— Прошу вас. Я буду счастлив принять вас у себя. Не откажите мне в этой чести.

Яков первым сел в машину. Оля, поколебавшись, последовала за ним.

По дороге араб — его звали Хуршед — рассказал, что, когда учился в России, московские друзья показали ему записи проповедей и песен Романа из их церкви. Эти служения так поразили его, что он решил познакомиться с проповедником лично и вскоре прилетел в их город.

В церкви его приняли как родного, и около месяца он жил в семье верующих, хотя мог остановиться в лучшей гостинице.

— Мне хотелось увидеть церковь изнутри, — сказал он. — И больше всего меня поразила любовь между людьми. Она чувствовалась почти физически. Я не встретил там ни одного грубого человека, и во всём ощущалось присутствие Господа. После месяца у вас я отдал своё сердце Иисусу.

Он улыбнулся.

— Я живу среди мусульман, но исповедую нашего Господа, как тот Нееман, который сопровождал своего господина в капище, но всегда помнил, Кто исцелил его от проказы.

В разговоре выяснилось, что Хуршед — евнух при шейхе, у которого было несколько жён: старшей около шестидесяти, а младшей едва исполнилось шестнадцать.

— А как шейх относится к вашей вере? — осторожно спросила Оля.

Хуршед слегка пожал плечами.

— Он о ней ничего не знает. Я же сказал: я как Нееман.

Оля промолчала. За восемь месяцев на Востоке она достаточно узнала, чтобы понимать: здесь даже тайная вера во Христа — уже подвиг.

— Я полностью принадлежу шейху, — словно оправдываясь, продолжил Хуршед. — Если понадобится, я с радостью отдам за него жизнь. Но сердце… сердце я уже никому не отдам.

Он посмотрел на Олю спокойно и серьёзно.

— Иисус — моя драгоценная жемчужина. Она родилась во мне, когда Дух Святой проник в мою раковину. И я вижу в нашей встрече Его руку. Вы нуждаетесь в помощи, особенно теперь. Позвольте мне послужить вам — так, как когда-то Сам Иисус послужил ученикам, умыв им ноги.

Оля смущённо опустила глаза.

— Спасибо вам… Но как вы объясните наше пребывание шейху?

— Я скажу ему правду: что жил у вас в России. На Востоке закон гостеприимства очень силён. Шейх не станет возражать.

Он помолчал и добавил:

— Другое дело, если откроется, что вас разыскивают. Тогда вам придётся уйти, чтобы не навлечь на дом гнев властей. Поэтому лучше и дальше носить восточную одежду и называться другим именем. Например… Нилуфар. Вам нравится?

Оля слабо улыбнулась.

— У меня нет возможности выбирать. Но я последую вашему совету. Я очень устала… и боюсь родов.

— Я сделаю для вас всё, что в моих силах, Ольга.

Яков за всю дорогу не проронил ни слова.

Оле казалось, что она попала в рай. Дом шейха был невероятно огромен. Её поселили на женской половине — в отдельной, со вкусом обставленной комнате с выходом на крышу, где среди роскошных цветов в глиняных горшках голубел бассейн, в котором можно было плескаться хоть целые сутки. После изнуряющей пустынной жары для Оли это было настоящим блаженством.

Шейха она видела только один раз, когда Хуршед представлял её. Ему было семьдесят два года, но выглядел он немногим старше пятидесяти: подтянутый, ухоженный, изысканно одетый по-европейски. Как поняла Оля, он ожидал какого-то важного американца и, обменявшись с гостьей несколькими вежливыми фразами, больше не стал её задерживать.

Хуршед принёс Оле разноцветные восточные платья из струящихся шёлковых тканей — не мнущихся и, по-видимому, очень дорогих, — а также целую кипу хлопковых вещей европейского покроя.

У шейха было около двадцати детей разного возраста. От них Оле достались кроватка, коляска и другие необходимые для младенца вещи. Она непрестанно радовалась и благодарила Бога за неожиданный поворот в своей жизни.

Роды прошли без осложнений в дорогой клинике, где Оле оказывали такое внимание, словно она была женой шейха. Она родила здоровую девочку и сразу попросила подать ребёнка. Акушерка, смеясь, положила девочку ей на живот, и Оля, придерживая её ладонями, прошептала:

— Благодарю Тебя, Отец, за это дитя, которое Ты мне дал. Я посвящаю её Тебе прямо сейчас. Возьми её жизнь в Свои руки и благослови.

Обычно детей посвящал Господу Ромка, но теперь ответственность легла на неё, и это было лучшее, что Оля могла сделать для своей дочери.

Сразу после родов её навестили Хуршед и Яков. Они принесли цветы и сладости. Хуршед подарил Оле красивую золотую цепочку, а девочке — серёжки. Затем он вышел к машине, оставив мать с сыном наедине.

Яков долго рассматривал спящую в кроватке сестрёнку и наконец сказал:

— Ты не поверишь, мама, но мне кажется… я её люблю. Как ты её назовёшь?

Оля улыбнулась.

— Назови лучше ты.

— Но мне нравится только твоё имя.

— Хорошо. Пусть будет Ольга.

— Ты не шутишь?

— Почему бы нет? Ольга-младшая. — Она засмеялась. — Я хочу, чтобы ты любил её так же, как меня.

Яков нахмурился.

— Как тебя не получится. Ты — единственная. Ты совсем не похожа на других, мама.

— Ты говоришь так, потому что я твоя мать.

— Кроме того, что я сын, я ещё мужчина. И можешь поверить, в женщинах я разбираюсь.

Оля рассмеялась.

— Тоже мне мужчина! Прости, сынок, если обидела, но для меня ты всегда будешь мальчиком — и этого уже не изменить.

— А почему ты назвала меня Яковом?

Оля сразу стала серьёзной.

— Потому что Иаков — мой любимый ветхозаветный герой. Он был хитрецом и обманщиком, воплощением человеческих пороков, а стал великим мужем Божьим — Израилем.

— Тогда почему ты не назвала меня сразу Израилем? Зачем Яковом?

— Израилем тебе ещё предстоит стать. Но сначала Бог должен повредить твою мышцу, чтобы сокрушилась гордость. Ты должен понять, что без Него не можешь ничего.

— Я это уже понял, — тихо сказал Яков, опуская глаза. — Я старался всеми силами обеспечить тебе достойную жизнь, но не смог. С каждым днём нам становилось всё хуже. Я перестал спать по ночам и стал просить Бога, чтобы Он Сам помог тебе. И надо же — вероятно, во всей Аравии есть только один евнух, верующий в Иисуса, и того Бог направил к нам! Я смирился перед Ним. Он больше.

Оля заплакала.

Это был счастливейший день в её жизни. Лёд в сердце Якова треснул — начало было положено.

Бог верен.

Он принял детей из её рук, и она не сомневалась: всех их Он приведёт в Своё Царство.

Ольге-младшей исполнилось пять месяцев, и она становилась всё больше похожей на Ромку. Только у старшего сына и у неё были его удивительные глаза, очень правильные черты лица и невероятно густые, быстро растущие волосы.

Оля так радовалась, видя в дочери мужа, что почти не выпускала её из рук и осыпала поцелуями — словно это был сам маленький Ромка.

Однажды вечером Олю посетил Хуршед вместе с высокой статной дамой, как оказалось, из России. В это время у шейха проходил приём по случаю дня рождения младшего сына, на котором присутствовали послы разных стран. Женщина очень хотела увидеть Ольгу, и Хуршед был явно смущён тем, что ей известно о гостье, живущей в доме шейха.

— Слухами земля полнится, — по-русски сказала женщина и, повернувшись к Оле, добавила: — Я привезла письмо от вашего мужа.

Оля покачнулась, ухватившись за край детской кровати, и, вероятно, сильно побледнела, потому что Хуршед схватил стоявший на столе кувшин, плеснул воды себе на ладонь и брызнул ей в лицо. Но она даже не заметила этого — всё её внимание было приковано к женщине.

— Я не христианка, — сразу предупредила та, — но мне всегда нравился ваш муж. Я слушала его проповеди только для того, чтобы на него смотреть. Потом я узнала, что Романа приговорили к казни за распространение Евангелия среди заключённых. Его постоянно перевозили из лагеря в лагерь, и везде, где он появлялся, возникали церкви. Это стало большой проблемой для властей, и ему вынесли приговор.

Она немного помолчала.

— Мой муж — брат начальника тюрьмы, где должны были казнить вашего мужа. Месяц назад я упросила деверя разрешить мне увидеться с Романом накануне казни. На свидании он попросил меня передать вам письмо, и я согласилась выполнить его просьбу, хотя понятия не имела, где смогу вас встретить.

С этими словами она расстегнула сумочку, достала вчетверо сложенный двойной тетрадный листок и протянула его Оле.

Та взяла письмо дрожащими руками и прижала к груди. Она не могла говорить: слова доходили до горла и застревали там. Весь мир, казалось ей, сузился до размеров этого тетрадного листка, исписанного мелким Ромкиным почерком.

— Идёмте, — сказал Хуршед женщине. — Оставим её. Ей сейчас не до нас.

Женщина послушно пошла к двери, но на пороге обернулась.

— Не понимаю, что он в вас нашёл?

Она хотела добавить что-то ещё, но Хуршед довольно грубо вытолкал её за порог и вышел сам, тихо прикрыв дверь.

Дрожащими пальцами Оля развернула письмо. Строчки запрыгали у неё перед глазами, и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы сосредоточиться.

Письмо начиналось так:

«Здравствуй, моя дорогая девочка!»

Слёзы потоком хлынули из Олиных глаз, и она отложила листок, чтобы их вытереть.

Успокоившись, она прошептала:

— Здравствуй, Ромка!

И стала читать дальше.

«У меня впервые появилась возможность написать тебе, и я совершенно не знаю, что сказать. То есть сказать я хочу, конечно, много, но у меня очень мало времени и места на бумаге, чтобы выложить всё, что думаю и чувствую.

Прости. Прости меня за то, что ты сейчас страдаешь. Читаешь это письмо и плачешь. Я вижу твои слёзы, они обжигают меня. Прости меня за эту боль, которая разрывает тебя. Я сам испытал её, потому что нас разлучили внезапно, и внутри у тебя такая же незаживающая рана, как у меня.

Я постоянно думаю о тебе и молюсь, чтобы Бог защитил тебя и взял твои страдания на Себя. Мне невыносимо думать о том, какие муки ты переживаешь!

Столько лет я старался оградить тебя от нападок сатаны, и вот теперь ты осталась с ним один на один, совершенно беззащитная. И кроме Бога, нет у тебя помощника.

Сатана страшно зол. Я не говорил, но он просил Господа, чтобы через тебя погубить меня и церковь. Тогда и появился Кирилл. Это не было случайностью, хотя сатана, возможно, не ожидал, что его исчадие подвергнется испытанию тобой. Но тогда рядом был я, а сейчас никого.

Я всё время прошу Господа, чтобы Он укрепил тебя и сохранил твою веру. Я знаю, что в тебе есть такие силы, о которых ты сама не подозреваешь. Вспомни, как ты вытащила меня из темницы. А как боролась с Кириллом?

Ты сильная. Но это неправильно, потому что я должен защищать тебя.

Пришло время мне оставить это тело. Но ты не плачь, потому что ад бессилен разрушить нашу любовь. Он не смог сделать этого раньше — не сможет и сейчас. Наша любовь переживёт всё. И ты справишься!

Только всегда помни: какие бы сильные страдания ни приходили в твою жизнь, они ничто по сравнению с той вечной любовью, которая нас ожидает.

Я благословляю тот день, когда ты впервые ступила в мой лес.

Я знаю: ничего не происходит случайно, и Богу было угодно соединить нас в Своей любви. Тогда ни ты, ни я не знали, во что выльется наша встреча, но то, что произошло потом, потрясло ад до основания.

Я узнал многих людей с тех пор, как покинул мир духов, но никто из них не был хотя бы отдалённо похож на тебя, Оля. Поверь, нет никого в человеческом мире, кого я мог бы полюбить так, как тебя!

Бог есть Господин всех духов. Я не знаю, зачем Он соединил наши пути, но теперь знаю одно: наша встреча не была случайностью.

Он — Творец любви, Творец всего, и Его творение гениально. Он дал нам совершенную любовь, и вот что из этого вышло.

Было в наших отношениях, Оля, ещё кое-что, за что я понёс наказание, потому что пренебрёг предупреждением Господа: „И всякий, кто оставит… жену… ради имени Моего… наследует жизнь вечную“.

Любовь к тебе вывела меня в люди, но она же стала для меня препятствием, потому что из-за неё я не мог исполнить всю волю Господа. Да, я любил тебя больше, чем Его. И Он не захотел забирать меня связанным. Ему понадобилось разрешить меня от этих уз ещё здесь, чтобы к Нему я пришёл свободным.

Для этого Ему пришлось смирить меня и провести через разлуку с тобой, чтобы я понял, что Он — Господь и что никто, даже ты, не может стоять между Ним и мной. Из-за того, что я вовремя не принял этого, пришлось пострадать тебе. Прости меня за это.

Я самонадеянно думал, что являюсь твоей защитой, но Бог сокрушил мою самоуверенность, позволив аду разлучить нас и оставив тебя одну.

Бог показал мне, что Он — твоя настоящая защита, а не я. Он смирил меня. Он смирял меня год, пока не достиг Своей цели. И теперь я — полностью разбитый и сокрушённый сосуд, потому что все эти годы я жил только тобой.

Я оказался лицом к лицу с Богом, Таким, Каков Он есть, и понял, каким безумцем был все эти годы, думая, что могу что-либо сделать для тебя.

В действительности, оберегая тебя, я делал тебе только хуже, как ни горько мне сейчас это сознавать.

И ещё. Господь перед тем, как мы покинули мир духов, предупредил меня: получив плоть, я окажусь связан с тобой невидимыми нитями, как прежде был связан со своим лесом. Если ты оставишь меня, я умру; если же ты умрёшь раньше меня, я умру в тот же день.

Я был бы рад оставить тело сразу после нашей разлуки, но Господь по Своей великой милости позволил мне жить ещё целый год, чтобы я смог освободиться от привязанности к тебе, которая разделяла меня с Ним.

Это было очень больно. Все лишения, изнуряющая работа, этапы и зверства — ничто по сравнению с этой болью, когда мне приходилось внутренне умирать, разрывая душевную связь с тобой. Тебя не было рядом, но ты держала меня так крепко, как никогда. И чем дольше я тебя не видел, тем сильнее становилась моя зависимость.

Я хватался за тебя, как мог! Самым страшным для меня было потерять тебя. И я потерял.

Жизнь для меня закончилась. Я просил, умолял Бога о смерти, но Он сказал: „Отрекись!“

Я говорил: „Лучше умру!“

А Он молчал.

И так продолжалось год, пока я наконец не отпустил тебя и не позволил Ему отсечь эту душевную связь.

Сейчас мне легко писать, и утром меня здесь не станет. Я хочу, чтобы ты знала: моя последняя молитва к Господу — о тебе, потому что ты — счастье всей моей жизни.

Что бы с тобой ни случилось, помни: нет такой силы ни на земле, ни в преисподней, которая помешала бы нам встретиться. Я прощаюсь с тобой до времени, которое наступит скорее, чем мы думаем.

Я хочу, чтобы это письмо принесло тебе утешение, а не скорбь, потому что моя детская мечта осуществляется: скоро я окажусь в Мире Вечной Жизни.

И знаешь что? Это ты привела меня туда.

Я — драгоценный камень в твоём венце, который вскоре наденет на тебя Господь.

И последнее. Я благодарю тебя, Оля, за любовь, которую ты подарила мне. Любовь, перед которой бледнеют небеса и содрогается в ярости ад.

Прости, что…»

Письмо обрывалось — она так и не узнала, за что ещё просил прощения Ромка. Всё смешалось; вселенная сжалась в одну точку, имя которой — боль…

— Мама, очнись! Что с тобой, мама?

Оля не помнила, как очутилась на полу. Она смотрела на Якова и не сразу узнавала его.

— Почему ты кричала, мама? Что случилось?

— Он умер… — выдавила она.

— Кто? Папа?

Губы её задрожали, и она кивнула.

— Мне очень жаль, мама. Правда, очень жаль… Но жизнь не закончилась. Ты нужна нам. Ты нужна мне и Оленьке, слышишь?

Но ей было всё равно. Надежда, которой она жила последнее время, — надежда, что когда-нибудь они встретятся, — рухнула и с грохотом провалилась в преисподнюю.

Ей больше незачем жить.

Три дня спустя, под вечер, в комнату постучал Хуршед. Войдя, он сказал, что Оле больше нельзя пользоваться гостеприимством его хозяина. Русская женщина, передавшая ей письмо от мужа, повсюду рассказывает о необычной гостье шейха, и власти рано или поздно выйдут на её след. Хуршед боялся, что из-за Оли у шейха начнутся неприятности.

Оля поблагодарила его за всё доброе, что он сделал для неё и детей, и сказала, что никогда не забудет его милосердия. Они договорились, что на рассвете Хуршед отвезёт её с детьми в другой город и снимет там для них квартиру.

— По возможности я постараюсь помогать вам, — сказал он, — но мне придётся делать это тайно, чтобы не навлечь неприятностей на шейха. Вы же понимаете?

Оля кивнула.

Она изо всех сил старалась казаться спокойной, но душу её затопляла бездна отчаяния: снова изгнание, нужда и пустыня — а на руках теперь ещё маленькая дочка.

С трудом сдерживая слёзы, она начала собирать дорожные сумки, заботливо предоставленные ей Хуршедом.

Между тем на мужской половине дома зажглись яркие огни, зазвучали нежные арабские мелодии — к шейху приехали гости. Оля не удивилась: редкая неделя в доме обходилась без приёмов и праздников.

Неожиданно к ней без стука ворвался Яков.

— Мама, идём со мной! Я тебе такое покажу!

Оля покосилась на спящую дочку, но Яков её успокоил:

— Не переживай, это быстро. Оленька не успеет проснуться.

— Но мне надо собирать вещи, — возразила она.

— Тем более ты должна это увидеть. Больше такой возможности у тебя не будет.

— В чём дело?

Яков молча схватил мать за руку и потащил на мужскую половину дома.

— Что ты делаешь? Мне туда нельзя.

— Всё равно уже ночь. В саду темно, освещён только дом. Ты должна это увидеть!

Прячась за деревьями и кустами, они пробрались в сад и приблизились к освещённой террасе с колоннами. Там стояло много мужчин — одни в арабских одеждах, другие в европейских костюмах, — и несколько молодых женщин в открытых вечерних платьях. Оля подумала, что они здесь лишь для украшения мужской компании: арабы так своих жён не выставляют.

Яков подвёл мать совсем близко к группе мужчин в восточных одеждах — их отделяли лишь несколько розовых кустов.

Одного Оля сразу узнала: это был шейх, стоявший к ней лицом. Профиль другого принадлежал Хуршеду. Но кто третий — высокий? И почему шейх так сладко ему улыбается?

Они разговаривали по-арабски и смеялись.

Оля уже хотела спросить Якова, что именно он собирался ей показать, как Хуршеда отозвали в сторону, и высокий мужчина занял его место, повернувшись к ней боком.

Кирилл.

— Помнишь, вы говорили о нём с Вероникой? — прошептал Яков ей на ухо. — Вот, можешь посмотреть воочию.

Оля стояла ни жива ни мертва.

Кирилл мало изменился — разве что стал шире в плечах и, казалось, ещё выше ростом. Белая куфия с чёрным шерстяным эгалем красиво оттеняла его смуглое лицо, а тонкий нос с лёгкой горбинкой делал его очень похожим на араба.

Это её враг.

Человек, разрушивший её жизнь, её семью, её церковь, лишивший её дорогих людей.

Она просто стояла и смотрела на него, опустив руки.

Как могло это создание — из костей, нервов и плоти — причинить столько горя?

Неожиданно она подумала: если бы у неё сейчас было ружьё, она, не задумываясь, нажала бы на курок.

Мысль эта её ужаснула. Она и не подозревала, что в ней скрыто столько ненависти.

Неужели она — человекоубийца?

Сохрани её Господь.

«Отомсти за меня Ты Сам, — мысленно попросила Оля. — Отомсти Сам».

— Ну как? — шёпотом спросил Яков. — Получился сюрприз?

Не сводя глаз с Кирилла, Оля кивнула.

— Нам нельзя больше оставаться в этом доме, — тихо сказала она. — Зачем он приехал сюда так поздно?

— Конечно, из-за тебя, — язвительно прошептал Яков. — Ты знаешь, какая он важная персона?

— Догадываюсь… О чём они говорят?

— Не могу разобрать. Надо подобраться ближе.

— Не смей!

Но Яков уже прополз под цветущими кустами и оказался за колонной, отделявшей его от беседующих.

Оля страшно переживала за сына, но не могла отвести взгляд от Кирилла.

Неужели он всё ещё помнит о ней и желает мести? Но кто она — и кто он?

Неужели, несмотря на своё положение, он может унизиться до такого ничтожества, как она?

У неё нет даже права на жизнь и свободу, а он гонит её — нищую и беззащитную.

Зачем ему это?

Шейх крикнул прислуге, и к ним подвели Хуршеда.

Олино сердце сжалось от дурного предчувствия.

Пока Кирилл расспрашивал Хуршеда, Яков незаметно отделился от колонны и, пробравшись под кустами, вернулся к матери. Глаза его возбуждённо блестели.

— Ты права, мама. Кирилл расспрашивал шейха о русской женщине, которой недавно передали послание от врага народов. Представляешь?

— Беги скорее за Оленькой, — сказала Оля. — Ты справишься быстрее меня. А я буду ждать вас у овечьего загона.

Яков скрылся в темноте.

Оля, бросив последний взгляд на посеревшего Хуршеда, пробралась через кусты к загону. Она и Яков с сестрёнкой на руках подошли туда почти одновременно.

— Что будем делать? — спросила она.

— Сегодня я мыл старую машину Хуршеда, он отдал мне её. Мы можем ехать, пока не закончится бензин. Доберёмся до ближайшего города, а там посмотрим. Машина стоит у источника — я собирался утром довести её до полного блеска.

— Твоя лень сегодня нам удружила, — сказала Оля. — Ты всегда всё бросаешь на половине. Элеоноре это очень не нравилось.

В темноте они незаметно вышли к источнику, сели в машину и, не включая фар, цепляя днищем дорогу, кое-как выбрались на шоссе.

Там Яков разогнал машину до бешеной скорости.

Меньше чем через час они подъехали к большому городу.

— Оставим машину здесь, — сказал Яков, открывая дверцу и принимая у матери сестрёнку. — Что-то мне подсказывает, что в этих трущобах к утру от машины вряд ли что останется. У меня хватит денег на ночлег, а завтра я постараюсь найти работу.

Оля вздохнула.

Они снова остались без пристанища.

Когда же закончится это испытание на выживание и начнётся нормальная жизнь? Или это и есть её судьба?

Она знала, что её настоящее пристанище — на небесах, что на земле она только странница.

Но сейчас это ощущалось особенно ясно.

Ей действительно не за что держаться.

Всё, за что она пытается ухватиться, рано или поздно превращается в мираж — в прах, раздуваемый ветром.

***

— Меня интересует русская женщина-христианка, которая, как мне сообщили, скрывается в доме у шейха, — открыто глядя прямо в глаза Хуршеду, сказал Кирилл.

Шейх с удивлением посмотрел на своего евнуха. Тот побледнел и опустил глаза.

— Это правда, — еле слышно ответил он. — Я виноват, что привёл её сюда. Господин ничего не знал.

— Я видел её всего один раз, — сказал шейх. — Хуршед представил её как Нилуфар. Я полагал, что она мусульманка. Да и одета она была как арабская женщина.

— Она объявлена в международный розыск, — холодно произнёс Кирилл. — Всякий, кто оказывает ей содействие, автоматически становится врагом народов.

Шейх метнул в Хуршеда огненный взгляд.

— Прикажете доставить её сюда? — униженно спросил он.

— Зачем же? — спокойно ответил Кирилл. — Пусть он сам отведёт меня к ней.

Он кивнул на Хуршеда.

Тот затравленно посмотрел ему в глаза.

— Недавно она родила ребёнка… Я подобрал их из жалости.

— Меня это не волнует, — холодно заметил Кирилл. — От этого она не перестала быть врагом народов.

— Веди нас на женскую половину.

Хуршед, втянув голову в плечи, медленно направился к комнате Оли. Кирилл и шейх пошли за ним. Шейх предложил позвать охрану, но Кирилл отказался, сказав, что их и так трое мужчин против одной женщины.

У двери Хуршед перевёл дыхание и тихо постучал.

Ответа не последовало.

Тогда Кирилл резко толкнул дверь — она сразу распахнулась.

Они вошли в тёмную комнату. Хуршед зажёг свет.

Комната была пуста.

Все вещи лежали на своих местах. Только возле детской кроватки стояли две большие, наполовину собранные дорожные сумки.

Кирилл подошёл к кроватке и ладонью коснулся матраца.

— Ещё тёплый, — сказал он, оборачиваясь к шейху. — Они где-то рядом.

— Я распоряжусь их задержать! — Шейх поспешно вышел из комнаты.

Кирилл заглянул в сумку и вынул из неё чёрную книгу.

На кожаном переплёте по-русски золотом было выгравировано: «БИБЛИЯ».

— Ты христианин? — спросил он, пристально глядя на Хуршеда.

Тот молча опустил глаза.

Почему-то он не мог солгать Кириллу.

Внезапно Хуршед ясно вспомнил отречение Петра и предупреждение Иисуса о том, что Он отречётся перед Отцом от всякого, кто отречётся от Него перед людьми.

Он остро почувствовал серьёзность этой минуты — словно находился в зале суда.

С одной стороны стояли Отец, Иисус и ангелы небесные.

С другой — сатана, демоны… и Кирилл.

Ощущение было настолько реальным, что Хуршед покрылся холодным потом. Он понял: сейчас решается жизнь и смерть.

Если он изберёт жизнь — будет с Иисусом, но умрёт здесь, на земле.

Если изберёт смерть — останется жить, но духовно будет уже мёртв.

Внутри него шла борьба.

Поэтому он молчал.

В этот момент вернулся шейх.

— Я распорядился, — сказал он Кириллу. — Люди обыскивают дом и окрестности.

Он сразу почувствовал напряжение в комнате и замолчал, переводя взгляд с Кирилла на Хуршеда.

— В чём дело? — тихо спросил он.

— Мне кажется, среди вас завёлся христианин, — спокойно сказал Кирилл, поигрывая книгой. — Или я ошибаюсь?

Шейх в ужасе посмотрел на евнуха.

— Этого не может быть! — воскликнул он. — Я знаю Хуршеда с детства. Он всегда был правоверным мусульманином. Он сопровождал меня в мечети. Мы вместе ходили в Мекку. Скажи нам, Хуршед. Почему ты молчишь?

Но тот лишь ещё больше поник и по-прежнему не произнёс ни слова.

Кирилл тихо засмеялся.

— А христианство, оказывается, заразно. Как ты познакомился с Ольгой?

— Я жил некоторое время в её городе, — наконец выдавил Хуршед.

— И там ты стал последователем Иисуса?

Хуршед кивнул.

Шейх вспыхнул.

— Так ты знал! Вонючий пёс! Ты привёл в мой дом христианку! Ты знал, что на неё охотится Интерпол, и всё равно привёл её под мою крышу?!

— Погоди, — Кирилл жестом остановил его.

Он снова повернулся к Хуршеду.

— Ты знаешь, что христианство запрещено законом?

Хуршед кивнул.

— И знаешь, что каждый, кто исповедует его, достоин смерти?

Хуршед снова кивнул.

Кирилл вдруг заговорил почти дружелюбно:

— Ты виноват и понимаешь это. Но я прощу тебя и забуду твой проступок, если ты скажешь сейчас, что Аллах — единственный Бог, а Мухаммед — Его пророк. А Иисус — лишь пророк, но вовсе не Божий Сын, как считают христиане.

Хуршед побледнел ещё сильнее, но продолжал молчать.

Шейх подскочил к нему.

— Говори! — потребовал он. — Ты же сам повторял это в мечети! Ты совершаешь намаз! Скажи это ещё раз!

Хуршед медленно поднял голову и посмотрел на Кирилла.

— Я верую в Бога Отца и Сына Его, Иисуса Христа, Который есть единственный путь к Отцу.

Понравилась книга? Напишите отзыв!