Яркие цвета в древних руинах

Ничто не являет собой картины столь же пугающей и безотрадной, как неказистый деревянный дом, расположенный вдали от проезжих трактов на сыром травянистом косогоре у подножья гигантского выхода скальных пород. Сотни лет простоял он так, и всё это время вились и ползли по его стенам виноградные лозы, а деревья в саду разрастались вширь и ввысь. Ныне его почти не разглядеть среди буйных лесных зарослей, и только крохотные оконца иногда выдают его присутствие своим тревожным блеском, напоминая о тех безумных ужасах, спасение от которых они находят лишь в бесконечном мертвенном оцепенении.

Говард Лавкрафт. Картинка в старой книге.

Ржаво-вымученный восход осветил неподвижную и такую же ржавую, напоминавшую лужу начавшей густеть крови, воду под останками бравого фрегата. Краска с него облупилась, и вездесущий ветер зимой давно разнёс её чёрные и красные остатки по окрестностям. Один такой кусок рассохся в острую пыль и поэтому попал в глаз милому воробушку во время его утреннего вылета за завтраком, и тот окровавленной кучей визжащих от невыносимой боли перьев упал у воды. Всколыхнулась серая трава с острыми краями, но воробей упал без переломов: серые стебли спасли его.

Но тут вода словно ожила, и из неё в объятиях буроватых маленьких волн вылетело ярко-жёлтое с красноватыми пятнами глаз тело с длинными ногами и огромной беззубой пастью розоватого оттенка. Воробей не успел даже чирикнуть, как оказался в ней по самый пёстрых хвост, и вскоре ничего больше не напоминало о его присутствии. Лишь несколько брызг ржавой воды да пара пятен крови из раненого глаза на пепле и траве ещё указывали на произошедшее, но после вечернего дождя их не стало.

А Лягух, довольный завтраком, поплыл по тёмной воде в свой прикрытый стальной пластиной дом, под остовом корабля. Жизнь так хороша, ведь не было нигде больше людей после глобальной ядерной войны, и никто не посмел тревожить яркого охотника в его стихии. Он увидел мальков и погнал их в своё тёмное спокойное обиталище.

— Привет, друг! – раздалось оттуда радостное шипение. Лягух не тревожился, это же Яшперица, его лучший друг. Ярко-зелёный и длинный, с красным гребнем над ярко-жёлтыми глазами, именно он спас жёлтого обитателя этих вод. От злобного зубастого Рыбика, который облюбовал летом эти же воды под кораблём и попытался Лягуха съесть.

Сам Яшперица был голоден, зол и искал укрытие от палящего летнего зноя. Услыхав борьбу, он легко доплыл до полузатопленной палубы, на которую посуху не попасть, и увидел борьбу. Он оказался благороден и вступился за Лягуха, сзади кусая и разрывая зубами нежные жабры острозубого бандита. Когда Рыбик от невыносимой боли отступил, зелёный гость не пасовал.

— Хватай его за хвост зубами и вытягивай на сухое! Я помогу! – прошипел он, потирая рану на лапке от укуса Рыбика.

Сказано – сделано, и через минуту Рыбик яростно бился в крови на ржавой палубе, задыхаясь от нехватки воды, но познакомившиеся товарищи по сражению не давали ему обрести животворную стихию. Он отпихивали его от воды, уворачивались от его треугольных пилообразных зубов и смеялись над ним.

Когда Рыбик задохнулся, они вместе съели его, а Яшперица ещё и помогал Лягуху в разделке сочного подарка жизни. Так началась их дружба. И вот теперь, когда Лягух отведал воробушка, он пригнал мальков Рыбика к ним.

— Лови скорее, пока не разлетелись, кто куда! – ответил он другу, и тот стал немедленно вытаскивать их на палубу, оба предвкушали обильный ужин.

— Ещё бы, я больше, сейчас переловлю всех! – засмеялся тот, и длинным хвостом как бы вычёрпывал из самой мелкой воды мальков и рачков. Лягух залез на выбеленный Временем потрескавшийся череп матроса, служивший им обоим ступенькой для попадания на палубу из воды.

— Яшперица, а давай приманивать сюда и птиц! — вдруг радостно квакнул он. — Как, на мальков и рачков?

— Конечно, а можно и рыб побольше. Как Рыбика, но меньше ростом, чтоб не покусал.

— Конечно, конечно, у меня до сих пор ласта справа болит, и шрам на всю лапу. – проворчал Лягух. Будто та тварь из воды не знала, что тот ядовит, и ужин самим ярким пловцом убил бы «удачливого» охотника до конца дня. Рыбы глупы.

Яшперица осторожно и привычно потрогал шрам друга раздвоенным длинным языком, чуть облизнул.

— Ничего, не воспалено, жить будешь. А теперь давай за еду. О, придумал, давай охотиться на приманку побольше.

— На меня? Я же ядовитый! Сразу разлетятся в стороны.

— Но я-то к твоему яду привык, мой друг. Я привык!

Это было последнее, что услышал Лягух в жизни. Зубы его друга сомкнулись на жёлтом туловище, и в два глотка тот оказался в желудке. Ещё в сознании, он бился во внутренностях зелёного убийцы, но вскоре задохнулся и умер навсегда.

Яшперица был доволен: он давно обрёл устойчивость к яду своего опасного друга, по капле потребляя его яд понемногу под видом заботы и проверки состояния ран.

Жильё у Лягуха и правда прекрасно. А сам Лягух теперь стал не нужен зелёному «другу» — слишком мелок, и яд не всех отпугивает, — и пошёл в расход. Потому что ничего не мог ему сделать. Да и добыча выросшему ящеру нужна больше, на мелочи уже не раздобреть.