1. Семья

Яков держал в руках Олину Библию. Она оставила её дома, когда после ареста Ромки ушла с сыном в изгнание — больше чем на три года, в Аравийскую пустыню.

Библия была исчерчена цветными карандашами, испещрена знаками и пометками, понятными только ей. Он больше не мог в них разобраться. Возле некоторых стихов стояли даты — но что за ними таилось, он не знал.

Стало горько.

Она видела его в последние минуты своей жизни — рядом с Кириллом. О чём она подумала? Неужели — что её жертва напрасна? Что он так и не оправдал надежд?

На раскрытые страницы упала капля. Яков машинально растёр её пальцами.

Как он может ещё плакать? В последний раз он плакал там — во дворце, где Кирилл держал её. Тогда Яков пообещал, что останется с Иисусом. И солгал. Он вступил во Всемирное Братство ещё в университете. Быстро поднялся — благодаря способностям и поддержке Кирилла.

Мать об этом не знала. Никто не знал. Это было тайное сообщество. Там Яков чувствовал себя как акула в океане. Всё давалось легко. Кирилл гордился им. А теперь он снова дома. Матери больше нет. И всё, чему он научился, оказалось ненужным. Как и его положение в братстве. Последние четыре года перечеркнули всё. Между ним и прежней жизнью — матерью, семьёй, Иисусом — пролегла пропасть. Он не знал, как жить дальше. Семь лет отделяли его от Элеоноры, братьев, сестёр. Они и раньше не были ему близки. Теперь стали чужими. Единственная нить оборвалась. Он ещё никогда не был так одинок.

— Можешь взять Библию себе.

Это был Саша. Он тихо вошёл и сел на кровать.

— Благодарю, — Яков закрыл книгу.

— Я рад, что ты вернулся, — после паузы сказал Саша. — Правда рад. Нам тебя не хватало.

Яков хмыкнул. Не верил.

— Каждый свой день рождения я вспоминал, как потерял сразу отца, мать и тебя… — тихо продолжил Саша. — И сейчас я рад, что хотя бы ты вернулся. Поверь, это не просто слова.

Яков искоса посмотрел на него. Как он похож на отца. Те же глаза. Те же волосы. Та же ясность лица. Мать его любила. Яков это знал точно. Якова кольнуло. Он всегда ревновал её — ко всем. И, может быть, поэтому не мог любить их сам. Он отвернулся, оглядел комнату. Каждая вещь отзывалась болью. Всё напоминало о ней. И вдруг он понял: он ничего не забыл.

— Время ужинать.

На второй этаж поднялась Элеонора. Яков не обернулся. Она взглядом попросила Сашу выйти. Дождалась, пока они останутся одни.

— Здесь ничего не изменилось. В девятнадцать все ужинают вместе.

— Я не хочу.

— Тогда просто посиди с нами. Дети по тебе соскучились.

— Они меня не помнят.

— Помнят, — мягко сказала она. — Такое не забывается.

Яков остановился у фотографии. Оля смеялась в объектив — легко, свободно. Такой он почти не видел её в последние годы. Так она смотрела только на Ромку.

— Я любил её… — вырвалось у него.

— Знаю.

— Но зачем она меня спасла? Зачем?!

— Не для того, чтобы ты вернулся туда же.

— Я не просил её об этом.

— Разве? — тихо сказала Элеонора.

Яков резко обернулся.

— Что ты имеешь в виду?

Она смотрела спокойно.

— Ты не всё помнишь.

— Говори.

— Не могу. Он помолчал. — Но вас связывало больше, чем ты думаешь. И не только внешне. Она выпросила тебя у Бога. Поэтому ты и родился человеком.

Яков схватился за голову.

— Это безумие…

— Справишься, — сказала она.

И после короткой паузы:

— Есть только одно насилие, допустимое человеку — над злом в себе.

— Вы с Варькой договорились, — скривился Яков.

— Я как раз о ней хотела поговорить.

— Опять будешь воспитывать?

— Да.

Замолчала. И вдруг — жёстко:

— Ты не должен иметь с ней отношений как мужчина.

Яков резко повернулся.

— Это не твоё дело.

— Я запрещаю тебе.

— На каком основании?

— На основании Слова Божьего. Она запнулась. — И потому что теперь я вместо матери.

— Да пошла ты…

Элеонора не обиделась.

— Не сердись. Мне открыто больше. Она вздохнула. — Грех убивает. Ты не женишься на ней — не трогай её.

— Я люблю её.

— Поэтому и прошу: остановись.

— Почему ты не говоришь мне покаяться? Думаешь, я безнадёжен?

— Пока — да. Помолчала. — Но только пока.

— Я всё равно женюсь на ней.

— Идём, — спокойно сказала Элеонора.

За столом сидели все. Смотрели на него — с интересом, с осторожностью.

— Расскажи о маме, — попросил Алёша.

— И про Арни, — добавила Оленька.

— Кирилл застрелился, — тихо сказал Саша. — Только что сообщили в новостях.

Тишина за столом стала плотной.

— Что теперь будет? — спросил Серёга.

— Затишье перед бурей, — ответила Элеонора. — И время, которое нельзя терять.

— Я в этом не участвую, — сказал Яков. — Мне хватило.

— Не говори так, — тихо сказала Варя.

Он посмотрел на неё. В её взгляде не было ни требования, ни осуждения. Только любовь.

— Я потом расскажу о маме, — сказал он. — Про Арни ничего не знаю.

— Ты был в Братстве? — спросил Саша.

— Да.

— Тебе нужно очиститься, — осторожно сказала Мария.

— Я сам разберусь, — ответил Яков.

Он встал.

— Хватит меня воспитывать.

— Яков… — тихо сказала Варя. — Мы тебя любим.

— Любовь не бывает общей, — резко ответил он. — Она всегда конкретна.

Он вышел.

Варя пришла к нему. Он лежал, не раздеваясь. Лунный свет ложился на пол, на стены, на его лицо.

— Я скучала, — сказала она.

— Я хотел стать как Кирилл, — ответил он. — Думал, тогда смогу спасти её.

— И что теперь?

— Женюсь на тебе.

Она тихо засмеялась.

— Ты серьёзно?

— Да.

Оба замолчали.

— Ложись со мной, — сказал он.

— Нет.

— Боишься?

— За тебя.

Он поднялся. Резко притянул её к себе и поцеловал.

— Не надо… — прошептала она. Но не отстранилась.

Яков проснулся под утро от леденящего холода. Балконные двери были распахнуты. По комнате гулял ветер, заливая её бледным лунным светом. Он приподнялся на кровати. И сразу понял: он не один.

— Кто здесь?

Голос прозвучал тихо. Но напряжённо. От окна медленно отделился тёмный силуэт высокого мужчины. Сделал шаг. Остановился.

— Кирилл… — выдохнул Яков. — Это ты?

Он и раньше говорил с ним — когда тот был жив. Но теперь…

— Сомневаешься? — с той же усмешкой ответил голос.

— Ты… застрелился.

— Я бессмертен.

Замолчал.

— У меня нет тела, — продолжил он. — Но это поправимо.

— Откуда я знаю, что ты — это ты, а не демон?

Кирилл снова усмехнулся.

— Смотри.

Он сбросил накидку. В груди зияло отверстие. По краям — запёкшаяся кровь. Сквозь него проходил лунный свет.

— Достаточно?

Яков кивнул. И вдруг вспомнил: Фома. Раны. Прикосновение.

— Ты… дух? — глухо спросил он.

— А как ты думаешь? — спокойно ответил Кирилл. — С такой раной выживают?

— Большой калибр… — машинально сказал Яков. — Ты себя не пожалел.

Кирилл усмехнулся.

— Я пришёл не для этого. Ты знаешь зачем.

— Ты помнишь её?

— Ольгу? — Кирилл нахмурился. — Я помню всё.

— И что?

— Ничего.

— Ты больше не любишь её?

Кирилл посмотрел на него внимательно.

— Я не люблю, когда мне отвечают вопросом на вопрос.

Но всё же сказал:

— Я свободен от любви.

— Ад — это невозможность любить… — прошептал Яков.

— Именно, — кивнул Кирилл. — И это — освобождение.

Яков опустил голову.

— Ты не любил её.

Тишина стала плотной.

— Не любил? — тихо повторил Кирилл.

И в его голосе впервые появилась тяжесть.

— Она была единственным, кого я когда-либо любил.

Он смолк.

— Именно поэтому я выстрелил себе в сердце.

Кирилл сделал шаг ближе.

— Ты не понимаешь, Яков. Любовь — это зависимость. Слабость. Боль, которую невозможно вынести.

— Она спасла меня.

— И что ты получил? — резко спросил Кирилл. — Слабость. Страдание. Потерю.

Он сделал ещё шаг.

— Посмотри на меня.

Яков послушался.

— Я свободен. Я сильнее, чем был. Я больше не страдаю.

— Она говорила, что слуги ада — его жертвы.

Кирилл усмехнулся.

— Я похож на жертву?

Яков молчал.

— Я стал больше, чем был в теле, — продолжил Кирилл. — Тело — ограничение.

Он смотрел прямо в глаза.

— А кем станешь ты, когда сбросишь своё?

Яков не ответил.

— Неужели ты хочешь вечность стоять среди толпы и кричать «аллилуйя»?

Насмешливо улыбнулся.

— Какая жалкая перспектива.

— Я был демоном, — глухо сказал Яков.

— Был, — спокойно подтвердил Кирилл. — И сильным. И ты ничего не должен Иисусу.

Он подошёл ещё ближе.

— Я выбрал тебя.

В тишине было слышно только дыхание Якова.

— Вместе мы закончим то, что я начал.

— Зачем тебе я?

— Потому что у меня нет тела.

Кирилл сощурился.

— Я свободен в духовном мире. Но ограничен законами. Ты — нет.

Он не сводил с него взгляда.

— Ты будешь действовать там. Я — здесь.

— Тебе нужно тело.

Кирилл улыбнулся.

— Мне нужен союзник.

Тише:

— И ты идеально подходишь.

— Я люблю свою мать, — сказал Яков.

Кирилл долго смотрел на него.

— Я могу освободить тебя от этого.

Добавил:

— Иначе это будет мучить тебя всегда.

— Ты не смог.

— Я не захотел.

Он нахмурился.

— И это была ошибка.

— Это буду не я, — сказал Яков.

Впервые — твёрдо. Кирилл не сводил с него взгляда.

— Значит, ты выбираешь… служить?

— Она умерла, чтобы я жил. Я не переступлю через это.

Наступила долгая тишина.

— Жаль, — наконец сказал Кирилл. — Я думал, ты умнее.

Голос стал жёстче.

— Но ты выбрал.

Он отступил.

— Тогда запомни.

В голосе прозвучал металл.

— Я буду забирать у тебя всё, что тебе дорого.

Он выдержал паузу.

— Всегда.

— Не имеешь права! — выкрикнул Яков.

И… проснулся.

Он сбежал вниз, почти не чувствуя ступеней. Дверь в комнату Вари была приоткрыта. Она спала. Тихо. Мирно. Рука лежала на Библии. Яков остановился в дверях. Выдохнул.

— Глупость… — прошептал он. — Сон.

Он подошёл ближе. Сел на край кровати.

— Видишь… всё нормально…

Сказал — себе. Наклонился. Осторожно отодвинул край покрывала. И в этот момент что-то внутри него оборвалось. Глаза. Они были открыты. Не просто открыты. Застывшие. В них был страх. Не крик. Не боль. Осознание. Она умерла, понимая. Яков замер.

— Варя…

Тишина. Он коснулся её щеки. Холод.

— Нет.

Он тряхнул её за плечо. Сильнее.

— Нет… нет…

Голова безвольно качнулась. И тогда он понял. Не «умерла». Забрали.

— НЕТ!!!

Он рухнул на неё, прижимая к себе.

— Я здесь… слышишь… я здесь…

Но тело уже было чужим. И в этот момент внутри него прозвучало: «Начну с неё». Яков застыл. Это не было воспоминанием. Это было — сейчас. Он резко поднял голову.

— Ты…

Тихо. Но ощущение осталось. И страх сменился другим. Пониманием. Это не случайность. Это ответ.

— НЕТ!!!

Он сжал её плечи, будто ещё можно было вернуть.

— ВАРЯ! СЛЫШИШЬ?! ВАРЯ!

Молчание. Он тряс её.

— Очнись… давай…

Голова безвольно отклонялась. Тело не отвечало. И вдруг он остановился. Как будто что-то внутри сломалось. Медленно отпустил её.

— …нет…

Смотрел в глаза. В застывший страх. И вдруг — резко вскочил.

— ТЫ!!!

Он обернулся в темноту.

— ВЫЙДИ!!!

Только тишина.

— Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ!!!

Ничего. Шаг вперёд. Ещё.

— ТЫ СКАЗАЛ… ТЫ СКАЗАЛ ЭТО…

Голос сорвался.

— «Начну с неё»…

Он схватился за голову.

— УБЬЮ ТЕБЯ!!!

И вдруг замер. Прислушался. Что-то внутри изменилось. Медленно. Как холод. Он опустил руки.

— …нет…

Тише:

— Это не ты.

Долгая пауза.

— Это я.

Слова прозвучали глухо. Как приговор. Он обернулся к Варе.

— Я привёл это.

Шаг.

— Я открыл.

Ещё шаг.

— Я позволил.

Он опустился на колени. Руки задрожали.

— Это из-за меня.

И накрыла волна.

— НЕНАВИЖУ!!!

Удар кулаком в пол.

— НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!!

Он не чувствовал боли.

— НЕНАВИЖУ…

Голос сорвался.

— …себя…

Молчание. Он согнулся. Упёрся лбом в край кровати. И впервые не сопротивлялся.

— Зачем я жил вообще… — прошептал он.

Голос сорвался.

— Зачем…

— Я всё разрушил.

Оглушительная тишина.

— Мам…

Слово вышло само. Он закрыл глаза.

— Ты видела… да?

Спазм перехватил горло.

— Видела, кем я стал…

Он сглотнул.

— И всё равно… любила…

Что-то внутри дрогнуло. Он сжал зубы.

— Зачем…

И вдруг вырвалось наружу:

— ЗАЧЕМ ТЫ МЕНЯ СПАСЛА?!

Голос ударился о стены.

— ЛУЧШЕ Б Я ТАМ ОСТАЛСЯ!!!

Снова тишина. На этот раз долгая. И в этой тишине что-то перевернулось. Не мысль. Не чувство. Осознание. Если она спасла — значит… не конец. Он замер. Потом очень тихо:

— Я не понимаю…

С трудом:

— Я вообще ничего не понимаю…

Почти беззвучно:

— Но я не хочу больше так.

Он поднял голову. Глаза были пустые. Искренние.

— Если Ты есть…

Слова давались тяжело.

— …я не знаю, как к Тебе идти.

Боль была настоящей.

— Я не умею… она умела. Я — нет.

Он смолк.

— Я всё испортил.

Дыхание сбилось.

— Я… не достоин даже просить.

С трудом:

— Но если Ты слышишь…

Он закрыл глаза.

— …забери это.

Сжал грудь рукой.

— Потому что я не выдержу.

Тишина.

— И если это наказание…

Он снова замолчал.

— …пусть будет на мне.

Слёзы подступили к глазам.

— Только не забирай больше никого.

Тише:

— Пожалуйста.

И снова тишина. Он не ждал ответа. Ничего не произошло. Небо не открылось. Голос не прозвучал. Свет не появился. Яков сидел, уткнувшись лбом в край кровати.

— …я не выдержу… — едва слышно.

И вдруг понял: он дышит. Резко. С надрывом. Но — дышит. Вдох. Ещё. Воздух входил тяжело. Но входил. Он замер. И вдруг почувствовал: боль не исчезла. Но не разрушает его до конца. Как будто внутри неё есть граница. Он поднял голову.

— Почему…

Молчание. Он посмотрел на Варю. Она была мертва. Это не изменилось. Но внутри что-то сдвинулось. Он больше не кричал. Не потому что стало легче. А потому что его удержали. Он резко обернулся.

— Ты?..

Никого. Он встал. Ноги дрожали. Шаг. И остановился. Как будто внутри появилась преграда. Не извне. В нём. Он провёл рукой по лицу.

— Я не хочу…

Слова вышли сами. Он замер. Понял: это правда. По-прежнему тишина. И вдруг — ясно, без слов: его услышали. Не снаружи. Внутри. Он резко вдохнул. Слёзы снова пошли. Другие. Он опустился рядом. Накрыл её руку своей.

— Прости…

И это уже не было отчаянием. Это — начало.

Едва рассвело, братья и сёстры в пижамах и халатах молча стояли полукругом. Они никогда не видели надменного Якова в таком состоянии. Он сидел на кровати, держа Варю за руку. Неподвижный. Отрешённый. Как будто всё уже произошло — и внутри него больше нечему было ломаться. Несмотря на ранний час, Элеонора была одета, словно не ложилась вовсе: закрытое коричневое платье, аккуратно приглаженное, длинная коса — тугая, без единой выбившейся пряди. Она присела рядом.

— Яков…

И, не спеша, вытерла его лицо рукавом. Он не отреагировал.

— Ты выдержал, — тихо сказала она. — Значит, сможешь жить дальше.

Она обняла его и поцеловала в висок.

— Ты дорог мне не меньше других.

Яков медленно поднял на неё глаза. Серые. Сухие.

— Она… спасена? — спросил он тихо, почти по-детски.

Элеонора не сразу ответила. Посмотрела на Варю.

— Да.

Пауза была короткой — но в ней было смысла больше, чем в словах.

— Я тоже умру? — раздался тонкий голос от двери.

Все обернулись. В проёме стояла Оленька — в голубой пижаме, с растрёпанными волосами и широко раскрытыми глазами.

— Нет, — мягко сказала Элеонора.

Она подошла, взяла её на руки.

— Ты пойдёшь к Иисусу как есть.

— В этой пижаме? — серьёзно спросила Оленька.

Кто-то едва заметно улыбнулся.

— Нет, — ответила Элеонора. — К тому времени ты из неё вырастешь.

— А когда это будет?

Элеонора посмотрела на неё — внимательно, с теплотой, в которой была тайна. И чуть усмехнулась.

— Скорее чем вы думаете.