Глава 7

Как-то они сидели в ресторане с приятельницами. Всех троих девушек пригласил Фред, вероятно, для того, чтобы подыскать себе замену: с одной из них он бывал уже не раз, и она ему, надо думать, просто наскучила, а две ее подруги были новенькими. Фред Стапльтон в таких случаях не церемонился, и его друзья знали об этом.

После очередного коктейля Фред собрался рассказать какой-то анекдот. Должно быть, он уже рассказывал его Мэджи (так звали девушку, за которой он раньше ухаживал), и она весело заметила:

— Э, Фред, не так! Дело обстояло следующим образом: когда пуэрториканец заметил, что…

— Помолчи, будь добра, — грубо перебил ее Фред. — Если мне нужно будет что-то спросить у тебя, тогда ты и скажешь. Поняла?

И он продолжал рассказывать анекдот, не обращая внимания ни на смущение опешившей Мэджи, ни на укоризненные взгляды, которые бросал на него Джеймс Марчи, ни на холодок, вдруг возникший за столиком и заметный не только Клайду Тальботу, но и девушкам. Не заметил его только сам Фред, который, рассказав свой анекдот, первым же оживленно рассмеялся грохочущим смехом, как он это всегда делал.

Действительно, никакие церемонии, или, как он сам презрительно называл это, «сантименты», не были свойственны Фреду, если он даже терял интерес к девушке, за которой ухаживал. «А Мэджи… Ведь она действительно очень милая и душевная», — подумал Клайд. Синеглазая, с вечно растрепанной шапкой вьющихся бронзовых волос — впрочем, теперь это модно, такие растрепанные прически, — с почти изломанными под углом широкими и пушистыми бровями, она охотно смеялась, весело шутила в компании. Но, как сказал вскоре после знакомства с Мэджи Бейкер Коротышка Джеймс, у нее по временам появлялась «какая-то грустинка». Она становилась задумчивой, ее синие глаза притухали под полуспущенными ресницами, она говорила так, будто мысли ее блуждали где-то в стороне от собеседника и она оберегала их от ненужных вопросов. «Очень приятная и симпатичная девушка, и грубиян Фред совершенно не стоит ее», — сказал тогда в заключение Джеймс и как будто даже испугался той горячей убежденности, с которой он произнес эти слова. Он искоса посмотрел на Клайда, сделавшего вид, что ничего не заметил, и перевел разговор на другую тему.

Но Клайд Тальбот заметил. «Эге, Коротышка, ты, кажется, сильно заинтересовался синеглазой Мэджи, — подумал он, — и не окажется ли ее „грустинка“ для тебя крепким крючком?..» Однако он видел, что Мэджи и дальше с обожанием смотрит на плечистого, уверенного и сильного Фреда Стапльтона, который развязно похлопывал ее по плечу и ослепительно улыбался, когда они заходили время от времени поболтать с нею в медицинский пункт большого небоскреба, где помещалась и страховая фирма «Моррисон и сын», и контора по сбору объявлений Фреда Стапльтона, и многие другие предприятия, включая и находившуюся в подвале ремонтно-заправочную станцию, где работал Джеймс Марчи.

«Вообще, — подумал Клайд, — если уж действительно что-то внешне связывает их троих, то это был именно небоскреб Оффис-Сейнтр, соединивший по воле случая их учреждения. Предположим, что все они оказались бы не там, а врозь: в таком городе, как Чикаго, это было бы не только нормально, но даже более естественно. А вот судьба!» И во время перерыва они чаще всего встречались друг с другом в очереди за обедом в шумной столовой самообслуживания на первом этаже. Клайд и Джеймс почти всегда приходили вместе, что же касается Фреда, то он иной раз оказывался занятым в других частях города. «Такая работа, — шутил он, — волка ноги кормят, братцыкролики!»

Мэджи Бейкер работала на том же первом этаже медицинской сестрой в пункте неотложной помощи; вероятно, поэтому вездесущий и энергичный Фред Стапльтон и познакомился с ней. И конечно, немедленно начал за ней ухаживать. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: администрация пункта хорошо знала, как подбирать кадры медицинских сестер для Оффис-Сейнтра. В белом накрахмаленном халате, со скромной, также накрахмаленной повязкой на голове, из-под которой кокетливо выглядывали ее бронзовые пушистые волосы, Мэджи Бейкер была очаровательна. Могла ли она не обратить на себя внимание такого знатока женской красоты, каким был Фред Стапльтон? И могла ли она сама остаться равнодушной к его ухаживаниям? Конечно, нет.

Но все зто было уже несколько месяцев назад. С тех пор Фред изменился, хотя внешне он и был таким же шумливым и разбитным парнем и даже все еще встречался с Мэджи. Но все это было уже не так. Он охотнее проводил время вечером в компании других девушек, которых он приглашал потанцевать, оставляя Мэджи на попечении своих друзей. И Клайд, и Джеймс хорошо понимали это, а Коротышка даже молча вздыхал. Но Мэджи словно не видела, что Фред относится к ней прохладнее. Не видела она также, вероятно, и того, как Джеймс Марчи краснеет, разговаривая с ней, и старательно протирает очки носовым платком, хотя они и без того безукоризненно чисты. «Эх, Коротышка ты мой, Коротышечка, — сочувственно думал Клайд, — ну куда же тебе тягаться с обольстительным Фредом Стапльтоном с его чарующей улыбкой? Пусть Фред грубиян, пусть Мэджи не стоит его, но ведь она-то уверена в другом, и девушка всегда остается девушкой…»

Джеймс неторопливо набил свою трубку, зажег ее от тлеющей ветки и сказал:

— Прежде всего, это не камень и не каменный метеорит, которых встречается больше всего. Он металлический, возможно, с разными примесями. Помнишь, Клайд, как звенел метеорит, когда я ударял по нему молотком? — обратился он к Клайду Тальботу.

Тот утвердительно кивнул головой.

— Такой звук может издавать только металлический метеорит. Вы сами понимаете, что река не могла вынести такую штуку с гор хотя бы потому, что там нет ничего похожего.

— Но ведь ты не знаешь, какие породы могут быть в горах? — возразил Фред.

— Какими бы они ни были, все равно нигде не может быть сплошь железных камней, — ответил Джеймс решительно. — Значит, это несомненный метеорит, небесный гость, прилетевший к нам из какого-то другого мира.

— Какого? — осведомился Клайд.

Джеймс пожал плечами:

— Если бы я мог, я охотно ответил бы тебе. Думаю, что с какой-то иной планеты и, как подсказывает логика, вероятно, не с Фаэтона.

— Это еще что за странное название? — уставился на него Фред.

Джеймс снисходительно улыбнулся.

— Если бы ты интересовался научными сведениями, — ответил он, — то мог бы знать, что в Солнечной системе есть не только обычные для нас планеты, вроде Земли, Марса, Венеры, Юпитера и так далее, но и одна загадочная, когда-то рассыпавшаяся на части. Ученые дали ей имя Фаэтон. Неизвестно, какая именно катастрофа постигла эту планету, но она распалась на мелкие обломки, и из них образовался тот «пояс астероидов», который ныне проходит между орбитами Марса и Юпитера и из которого на Землю прилетают астероиды.

— Черт его знает, что такое, — возмутился Фред. — Мы говорили о метеорите, а ты вдруг завел о каких-то астероидах! При чем тут они?

Теперь усмехнулся и Клайд: поистине Фред был недалек от истины, когда говорил о своем уровне пещерного человека!

— Дело в том, Фред, — сказал он по возможности мягко, — что все это одно и то же. Астероиды крутятся вокруг Солнца, а когда какой-то из них падает на Землю, его называют уже метеоритом. Так, Коротышка?

Джеймс Марчп подтвердил кивком головы, а Фред с недоумением заметил:

— Но зачем же тогда два названия? Только путают человека! Ну ладно, давай дальше, Джеймс. Почему твой метеорит, который раньше назывался астероидом, прилетел к нам не с Фаэтона?

— Потому что астероиды, образовавшиеся в результате катастрофы с Фаэтоном, по своему составу не отличаются от земных пород. И это, кстати, доказывает, что все планеты Солнечной системы схожи, так как они образовались, вероятно, из самого Солнца…

Клайд невольно посмотрел на небо, где уже зажглись первые крупные вечерние звезды. На востоке они были яркими, и казалось, что в них начинают обрисовываться знакомые контуры созвездий; на западе все еще тлела красная полоса — прощальный привет ушедшего с неба солнца; она постепенно превращалась в фиолетовую, а дальше синеватую, пока не сливалась целиком в глубокий синий фон, на котором уже не были видны легкие рваные облака. Из-за склонов, за которыми снизу доносилось мирное журчание безымянной речушки, потянуло холодком. Клайд поежился. «Как быстро тут сумерки сменяются ночью!» — подумал он и подбросил в костер ветвей.

— Так что же вытекает из того, что планеты схожи? — услышал он голос Фреда Стапльтона.

— Вытекает, что такой металлический метеорит, какой мы нашли, не типичен для Фаэтона, как не типичен и для Земли, — спокойно ответил Джеймс. — Следовательно, наш метеорит происходит с какой-то иной планеты, может быть, и очень далекой от Земли. А то, что это именно метеорит, подтверждается еще и оплавленностыо его поверхности, страшно нагревшейся при прохождении сквозь земную атмосферу. Вот и все. Больше мне сказать нечего, тем более что я и сам больше ничего не знаю, — скромно закончил он.

Фред молчал. В его выпуклых карих глазах отражались языки пламени костра; казалось, что он раздумывает над тем, что говорил Джеймс, усваивает это, как трудную для пищеварения пищу. Клайд зевнул: правду сказать, он не услышал сейчас от Коротышки ничего нового по сравнению с тем, что знал до сих пор.

Фред вдруг встрепенулся.

— Ну, а как насчет твоей плесени? — спросил он, усаживаясь удобнее. В глазах у него снова появился интерес к тому, что скажет Джеймс.

Клайд засмеялся.

— Чего ты? — недоумевающе спросил Фред.

— И вовсе ты ничего всерьез не понял из объяснений Коротышки, — все еще смеясь, сказал Клайд. — Смотрел я сейчас на тебя и думал: как приятно видеть, что Фред Стапльтон крепко размышляет на научные темы.

— А что, я не размышлял? — оскорбился Фред.

— Да нет, размышлял. Но тебе явно надоели рассуждения о метеоритах, и ты очень рад, что вспомнил вдруг о плесени. Скажи, разве не так?

Фред задумчиво почесал затылок.

— Нет, конечно, я и размышлял, — ответил он. — Но, понимаешь ли, все это чертовски сложно для меня. И я пришел к выводу, что Коротышка, наверно, прав. Тем более, что мне совершенно безразлично, как в действительности обстоит дело.

— Ну, а плесень?

— Э, братец-кролик, плесень особое дело, — убежденно ответил Фред. — Тут пахнет чем-то практическим. Я еще не знаю, чем именно, но все же это интересно. Что-то совсем новое, понимаешь? А все новое занимательно.

— Даже если это относится к науке? — язвительно осведомился Джеймс.

Клайд удивленно взглянул на него: откуда у простодушного Коротышки столько иронии, да еще и ядовитой?

Но Фред даже не заметил ее.

— А почему бы и нет? — спокойно отозвался он. — Очень занимательно, если, конечно, не надо сильно думать и утомляться. Мне в научном плане это противопоказано. Так что давай, Коротышечка, как можно популярнее. Итак, о твоей плесени. Она тоже космическая?..

Джеймс вздохнул.

— Да, я убежден, что она космическая, — сказал он твердо.

— И ты можешь это доказать?

— В пределах твоей возможности воспринимать доказательства, — улыбнулся Джеймс. — Впрочем, я думаю, что и тебе это будет интересно, Клайд, — обратился он к тому. — Чтобы не быть голословным, я кое-что припас. Вот, видишь? Это последние номера «Популар сайенс», журнала хотя и очень популярного, но толково излагающего научные проблемы… Что?

Фред хлопнул себя по колену, словно убил надоедливого комара, и выразительно заявил:

— Понимаю, понимаю… А я-то удивлялся, почему в сумках моего друга Джеймса Марчи будто набиты кирпичи! Оказывается, он изволил везти с собою духовную пищу — книги и журналы. Слушай, Коротышка, неужели тебе недостаточно того, что ты уже знаешь? Неужто ты не можешь хоть месяц обойтись без душеспасительного чтения? Посуди сам, ты и без того до отказа напичкан всяческими неудобоваримыми научными данными. Для чего ты брал с собой в отпуск, на природу, лишнюю тяжесть? Ну скажи?

Джеймс смущенно поморгал глазами и ответил:

— Но если бы я не взял с собой эти журналы, тогда не смог бы доказательно объяснить тебе относительно плесени…

— Выходит, ты знал заранее, что найдешь ее? — саркастически осведомился Фред.

— Нет, конечно, — совсем растерялся Джеймс, — я не знал этого. Но на всякий случай… мне, понимаешь ли, это всегда интересно… и потом, не такая уж тут тяжесть, чтобы стоило говорить о ней. Зато сейчас я все докажу!

Клайд решил вмешаться, чтобы выручить Джеймса, иначе Фред мог бы еще долго изводить его.

— Хватит разговоров! — заявил он безапелляционно. — Коротышка, давай доказательства. А ты, Фред, не приставай зря! Будто человеку нельзя взять с собой на отдых книги. Помалкивай, не суди по себе!

— Да я ничего… я к слову, — пробормотал Фред, который не ожидал такого решительного отпора.

Джеймс благодарно взглянул на Клайда. Он полистал страницы журнала, а Клайд невольно подумал: «Расчудесная ты божья коровка, милый Коротышка! Вот тебя чуточку поддержали, а ты уже и растрогался. Потому что для тебя нет ничего важнее твоей безудержной страсти к науке, потому что ты хороший, бесхитростный парень и, честное слово, тебя совсем нельзя обижать». И тут же вспомнил: а разве он сам еще днем не подшучивал над Коротышкой?.. «Нет, нет, не буду и я», — решил он в приступе вдруг овладевшей его нежности к голубоглазому ребенку с кудрявой бородкой.

— Прежде всего, — начал Джеймс, доверчиво глядя на Клайда Тальбота и заложив пальцем нужную страницу журнала, — я хочу сказать, что в метеоритах уже не раз находили загадочные микроорганизмы, которые можно было считать только космическими, принесенными на Землю извне. Это для того, чтобы вы не думали, будто произошло что-то совершенно необычайное…

— А мне-то казалось… — разочарованно произнес Фред.

— Помолчи, Фред, — остановил его Клайд. Что касается его самого, то ему даже понравилось вступление Джеймса, которое исключало сенсационность их находки.

— Вот, посмотрите, что напечатано по этому поводу в журнале, — продолжал Джеймс. — «Большой интерес вызвало, например, открытие в осколке метеорита, упавшего во Франции в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году, отпечатков одноклеточных водорослей размером около двухсот пятидесяти микронов. Всего было обнаружено пять видов таких водорослей, из которых четыре похожи на земные, а один решительно отличается от известных на Земле видов. Профессор Бернал считает, что мыслимы две гипотезы, объясняющие эту удивительную находку. Согласно первой, метеорит некогда был выброшен с поверхности какой-то планеты, на которой существовала жизнь. Значительно интереснее вторая его гипотеза. Некогда, предполагает Бернал, вместе с пылью при вулканическом извержении в межпланетное пространство могли быть выброшены микроорганизмы и споры. Блуждая в Солнечной системе, такие пылинки прилипли к какому-нибудь метеориту и вместе с ним попали на Землю…»

— Не знаю, мне кажется, что, наоборот, интереснее первая гипотеза, — задумчиво сказал Клайд.

Он смотрел на совсем уже ночное небо и с новым, неизведанным еще интересом вглядывался в привычные учоры созвездий. Вот эта, например, яркая звезда, меряющая неспокойным голубоватым светом: кто знает, может быть, она представляет собою затерянное в глубинах Вселенной иное Солнце, вокруг которого вращаются неведомые планеты… и среди них есть одна, где существует жизнь… и метеорит, найденный ими, был каким-то образом выброшен с нее… Бог мой, а сколько же может быть таких планет на далеком небе! Тысячи, миллионы, миллиарды!..

— И мне думается, что первая более интересна, — ответил Джеймс. Он проследил взглядом, куда были направлены глаза Клайда, и вдруг заметил: — А у тебя тоже бывает так, Клайд?

— Что именно?

— Ну вот когда ты смотришь на небо и начинаешь раздумывать о том, как бесконечна Вселенная, и нет у нее ни конца ни края, и сколько ни смотри, везде рассыпаны звезды, и дальше звезды, и еще дальше… то у тебя начинает кружиться голова. Просто в голове какой-то туман, и уже ничего нельзя сообразить, все путается… Или это бывает только у меня?

Голос Коротышки звучал удивительно беспомощно, как у запутавшегося ребенка, который с изумлением и страхом смотрит на непонятные, необъяснимые для него явления.

Клайд снова посмотрел на небо, пробуя представить себе то, что говорил Джеймс, эту поразительную бесконечность Вселенной и глубину, из которой долетают до него маленькие лучики звезд, и широту, наполненную сиянием неисчислимых созвездий. Он вздрогнул: действительно кружится голова!

— Нет, это не только у тебя, Коротышка, — ответил он убежденно. — Это, наверно, у всех. Понимаешь, слишком уж велик мир… а человек в нем такой крохотный, такой ничтожный… И пожалуй, самое поразительное то. что такое маленькое сущестзо, как человек, считает себя всегда самым центром Вселенной: все происходит только для него: и солнце светит для него, и звезды… А сам-то он ведь прямо ничто! Как поймешь это, как сообразишь, насколько велик весь мир, так волей-неволей и закружится голова.