2. Джонни и Джон

Друзья называли её Джонни, хотя настоящее имя у неё было Евгения. В России Жень нередко шутливо зовут Джонами, хотя английское «Джон» куда ближе к старому «Иоанну» или современному «Ивану». Но к ней это прозвище почему-то прицепилось — и прижилось. Вернувшись из школы, Джонни бросила портфель у двери и, не раздеваясь, потянулась к крючку с ошейником. Сэр уже ждал. Он поднялся сразу — без лая, без лишних движений, только хвост едва заметно дрогнул. Он всегда ждал её так, как будто в этом и состояла вся его жизнь.

— Сейчас, — коротко сказала Джонни.

Она нацепила на него ошейник, пристегнула поводок — привычно, быстро — и почти бегом выскочила во двор. У дерева Сэр остановился и задрал лапу. Делал он это долго, с каким-то сосредоточенным удовлетворением, щурясь и вытягивая морду вверх. Джонни переминалась с ноги на ногу, но не торопила. Сэр ждал её шесть уроков подряд. Он имел право на эти несколько минут. Когда всё было закончено, они пошли к парку — туда, где над узкой речушкой тянулась асфальтовая дорожка, и где почти никто не мешал. Сэр шёл впереди — на полкорпуса, как всегда, — время от времени оглядываясь на неё, будто проверяя: здесь ли она. Она не смотрела. В парке было пусто. Ни людей, ни собак. Джонни отстегнула карабин.

— Иди.

Сэр сразу исчез между кустами, но не убежал — он двигался кругами, оставаясь рядом, невидимый, но присутствующий. Джонни осталась одна на дорожке. Она медленно пошла вперёд, перебирая в руках поводок. Пальцы то сжимали его, то отпускали — как будто он был единственным, что удерживало её в реальности. Со стороны могло показаться, что она просто гуляет. Но в её походке не было ни цели, ни отдыха. Она шла, потому что не знала, куда ещё идти.

Из головы не выходило утреннее происшествие в школе. Гребенников толкнул её снова. Как всегда — внезапно, без слов, в плечо. Он делал это уже не первый раз. Не бил — именно толкал. Коротко, точно, больно. И каждый раз — проверял. Боится ли. Джонни боялась. Гребенников был длинный, сухой, жилистый, с руками, в которых не было лишнего — только кости и сила. Он не кричал, не смеялся. Просто появлялся в коридоре или на лестнице — и бил. А потом смотрел. И если она отводила глаза — значит, можно ещё. Он это понял. И стал подлавливать её специально. Сегодня было почти так же. После второго урока Джонни поднималась на третий этаж вместе с Маринкой. Говорили о чём-то пустом — Джонни даже не запомнила о чём. И вдруг — он. Приблизился. Удар в плечо. Она не удержалась. Мир резко наклонился — перила ударили в спину, и на долю секунды она уже была по ту сторону. Пустота под ногами. Лестничный пролёт. Падение. В этот самый момент она встретилась глазами с ним. Парень с верхней площадки уже двигался — быстро, почти беззвучно. Она даже не поняла, когда он оказался рядом. Рука — на горле Гребенникова. Резко. Жёстко. Вторая — вдавила его в стену. Тот захрипел, задёргался, ноги беспомощно заскребли по полу. Лицо его вытянулось, глаза метались — уже без всякой наглости, только страх.

— Ещё раз увижу тебя возле неё — убью, — тихо сказал парень.

Не громко. Но так, что стало ясно: это не угроза. Он отпустил его так же внезапно. Гребенников не ответил. Он просто исчез — почти бегом, не оглядываясь. Стало тихо, очень тихо.

— Что, достаёт он тебя, малышка? — спросил парень.

Голос у него был мягкий и тёплый. Джонни кивнула. Она всё ещё стояла, держась за перила. Пальцы не слушались. Это был один из старших. Тех самых. Которые жили как будто в другом мире: машины, деньги, сигареты, смех без причины — и учителя, которые делали вид, что ничего не видят. Он смотрел на неё спокойно. С интересом. Внимательно.

— Если будут проблемы — обращайся.

Он улыбнулся. И эта улыбка была странной: в ней было что-то располагающее — и что-то, от чего хотелось отвести глаза. Он протянул руку и легко коснулся её щеки. Как будто имел право.

— Поняла?

Она снова кивнула. И только когда он ушёл, Джонни заметила, что сердце у неё бьётся так, будто она действительно чуть не упала.

— Ух ты… — выдохнула Маринка, когда Джон ушёл. — Вот это да… Ты понимаешь, кто это вообще?

Она почти смеялась от возбуждения, хватая Джонни за рукав.

— Это же Джон! Он… он вообще ни с кем так не разговаривает! Знаешь, какой он крутой?

Джонни кивнула. Она знала. Не потому что общалась с ним — а потому что таких, как он, видно сразу. Они как будто из другого слоя жизни: машины, деньги, уверенность, которой не нужно объяснений. И девушки рядом с ними — такие же: красивые, взрослые, в дорогой одежде, с лицами, в которых нет сомнений. Не такие, как она. Худенькая. Неловкая. В кофте с рынка. С родителями, которым зарплаты хватало на три дня: раздать долги, напиться — и снова занять. Джонни не думала о будущем. Но внутри было тихое, твёрдое знание: ей туда нельзя. Не потому что не хочется. Потому что — нельзя.

— Конечно, он не для тебя, — легко сказала Маринка, как будто озвучивая что-то очевидное. — Но всё равно… заступился же! Молодец, да? Я вообще в шоке! Кто бы мог подумать…

Джонни снова кивнула. Слова Маринки не ранили. Они просто легли туда, где уже было пусто. Как подтверждение. Но в голове у неё крутилось совсем не это. Снова и снова возвращался один момент. Перила. Пустота. И его взгляд. Она ясно видела его лицо — чуть удивлённое, немного сверху вниз… и тот короткий всплеск — когда он рванулся к ней. Он не видел в ней ничего особенного. Это было ясно. Он смотрел на неё, как на ребёнка. Как на малявку, которую обижают старшие. Джонни вздохнула. Так и было. …Но если бы. Если бы он вдруг посмотрел иначе. Если бы задержал взгляд. Если бы захотел. Она представила: его машина, музыка, город за стеклом… И он рядом. Он говорит с ней не так, как сейчас — а по-другому. Ближе. Она улыбается. Он наклоняется. И всё становится таким, как в сериалах — простым, красивым, как будто это и есть настоящая жизнь. Джонни даже не заметила, что остановилась посреди коридора. Она уже была не здесь…

Мечты были такими тёплыми и лёгкими, что Джонни не сразу заметила, как к Сэру подбежали другие собаки. Доберман Рольф — резкий, нервный — и тяжёлый, уверенный Виконт. Они налетели на Сэра, закружили вокруг него, ткнулись мордами — короткое приветствие, без лишнего шума. Следом подошли их хозяева — двое пацанов из школы, классом младше. Поздоровались. Пошли вместе. В парке у них была своя компания — человек десять подростков, которые держались друг за друга без всяких договорённостей. Остальные собачники сюда не входили: либо случайные, либо взрослые. Здесь был свой круг. Иногда они уходили с собаками в лес или к морю, а на пустыре сами сколотили дрессировочную площадку — кривую, самодельную, но свою. Собаки у всех были простые, без родословных. На породистых щенков ни у кого не было денег. Но дрессировка была обязательной. И в этом было что-то честное: если уж у тебя есть собака — она должна тебя слушаться. Сэр слушался. Сколько Джонни себя помнила, она всегда хотела овчарку. Настоящую. Большую. Сильную. Но мама приносила домой кого придётся: хомячков, рыбок, птиц. Она любила их. Но это было не то. Не то, что может стоять рядом. Десять месяцев назад всё изменилось. Сосед — пьяный, с перегаром — принёс из полицейского питомника щенка. Маленького, облезлого, последнего из помёта.

— Сдохнет всё равно, — сказал он. — Забирай, если хочешь.

Щенок едва держался на лапах. Живот вздут, глаза мутные. Он не выглядел живым. Но Джонни взяла. Она кормила его с рук. Сидела рядом, когда он не мог есть. Гладила, когда его рвало. Иногда ей казалось, что он уже умер — настолько он был тихий. Но он не умер. Он выжил. Вырос худым, сухим, с туго натянутой кожей, под которой проступали рёбра. Соседи смеялись над ним — и над ней. Но Сэр не обращал внимания. Он смотрел только на Джонни. И если нужно было — он бы умер за неё без раздумий. Он почти не лаял. Это было странно. Когда другие собаки поднимали шум, Сэр молчал. Но по команде он бросался сразу — точно, без колебаний — в плечо или в горло. И делал это так же молча. Его боялись. И уважали. Он не был самым сильным. Но он никогда не отступал. Его можно было разорвать, но сломать — нельзя. Джонни знала это. И гордилась им. Сэр был единственным существом, рядом с которым она не чувствовала себя лишней.

Больше Джон на неё не смотрел. Совсем. Джонни не раз проходила мимо него в школе — с замирающим сердцем, почти не дыша. Иногда специально выбирала длинный путь, лишь бы оказаться рядом. Он стоял во дворе. Смеялся с друзьями. Обнимал красивых девчонок — высоких, уверенных, таких, какими она никогда не станет. Садился в машину. Уезжал. И каждый раз его взгляд проходил сквозь неё — как будто её не было. Как будто в тот день на лестнице ничего не случилось. Сначала это было странно. Потом — больно. Потом — пусто. Ей даже пришла мысль, от которой стало не по себе: если бы Гребенников снова напал… Она могла бы подойти к Джону. Сказать. Попросить. И тогда всё повторилось бы. Но Гребенников больше не подходил. Он обходил её стороной, не поднимал глаз, словно её окружало что-то, чего он боялся. И это делало ещё хуже. Потому что вместе с ним исчез и повод обратиться к Джону. Чем больше Джонни думала о нём, тем ярче он становился. В памяти он уже был не таким, как в тот день. Лучше. Сильнее. Красивее. Она додумывала за него слова. Взгляды. Жесты. И постепенно он перестал быть реальным человеком. Он стал тем, кем ей было нужно, чтобы выжить. Джонни сама не заметила, как это произошло. Она просто однажды поняла: она любит его. Маринка заметила это почти сразу. Сначала — по мелочам: как Джонни задерживается у старших классов, как будто случайно оказывается там, где он может появиться. Потом — по взгляду. Она перехватила его — прямой, застывший, направленный на Джона.

— Ты с ума сошла? — выдохнула Маринка, но в голосе её было не осуждение, а восторг. — Это же… это Джон!

Джонни сначала отмахивалась. Смеялась. Говорила, что Маринка всё придумала. Но потом не выдержала. Призналась. Слова вырвались сами: что думает о нём постоянно, что хочет хоть как-то приблизиться, что ей важно… просто чтобы он заметил.

— Ты правда ненормальная, — с восхищением сказала Маринка. — Даже если он на тебя западёт — это ненадолго. Ты не удержишь такого парня.

Она говорила это легко. Как факт.

— Но попробовать стоит, — добавила она, прищурившись. — А вдруг?

И сразу начала придумывать. План за планом. Подвернуть ногу — и рассказать Джону. Нарисовать синяки — будто её избили. Найти, где он живёт, подружиться с кем-то из его подъезда. Маринка говорила быстро, увлекаясь, словно это была игра. Джонни слушала и качала головой.

— Я не смогу, — тихо сказала она. — Я… не умею так.

Она не умела притворяться. Не умела просить. И, если бы он подошёл к ней сейчас — она, скорее всего, не смогла бы сказать ни слова.

Джонни совсем разочаровалась в попытках ближе познакомиться с Джоном, как вдруг он сам обратился к ней — причём всё произошло так естественно и хорошо, как даже Маринка ни за что не смогла бы придумать. В тот день Джонни нерешительно переминалась с ноги на ногу возле кабинета математики: она опоздала на урок, а математичка больше всего на свете ненавидела опоздания и необязательных людей. И лично Джонни она тоже не переваривала — а та, соответственно, терпеть не могла математику.

— Опоздала? — услышала Джонни за спиной голос и, обернувшись, обомлела: Джон.

Он стоял совершенно один и, доброжелательно улыбаясь, смотрел на неё. В полной растерянности Джонни кивнула.

— Я тоже опоздал. Вчера у меня была вечеринка, еле проснулся. И пить хочется… Я даже не знаю, в каких кабинетах у нас уроки.

Джонни не сводила взгляда с его лица, не в силах произнести ни слова. Она словно находилась в чужом теле — так потрясла её эта встреча.

— Хочешь, прогуляем этот урок? — неожиданно предложил Джон.

И Джонни радостно кивнула: она полетела бы с ним хоть на Марс или в другую галактику, даже если бы не было шанса вернуться обратно. Они беспрепятственно вышли из школы и спустились по склону к магазину, где Джон купил себе большую бутылку воды и баночку пепси для Джонни.

— Как хоть твоё имя? — выпив из горлышка сразу полбутылки, спросил он.

— Джонни.

— Надо же… прямо как у меня. Женька, что ли? Она кивнула.

— Будем знакомы. Я тоже Джон.

— Знаю. Они помолчали. — Пацан тот больше к тебе не пристаёт? — спросил Джон.

Она покачала головой. Разговор не клеился: они были слишком разные.

— Тебе сколько лет?

— Тринадцать.

— Вот как? А выглядишь младше.

Джонни опустила голову. Ей очень хотелось выглядеть старше. И ещё — быть достойной Джона.

— У тебя что, нет друзей, чтобы за тебя заступились? Или брата?

— Я одна, — покусывая губу, ответила Джонни. — А друзей не может быть много. Друг бывает только один. Остальные — просто приятели.

— Ты так считаешь? — Джон внимательно посмотрел на неё. — Значит, ты ценишь верность?

Джонни кивнула.

— У меня есть собака. Она меня точно не предаст. Но я же не могу брать её в школу…

Джон засмеялся.

— Ты забавная… Хочешь, будешь моей сестрёнкой? Я тоже один у родителей.

Джонни улыбнулась и кивнула. Их разговор принял неожиданный оборот. И хотя ей гораздо больше хотелось стать его девушкой, быть его сестрёнкой — всё равно лучше, чем вообще никем.

— Какая у тебя собака? — спросил Джон на обратном пути.

— Овчарка из питомника. Кличка Сэр. Он едва не умер, но я его выходила. А теперь он сам готов за меня умереть.

— Правда? — Джон улыбнулся. — Я слышал, что такие собаки умнее чистопородных. Им приходится бороться за жизнь… Покажешь?

— Конечно! Я каждый вечер гуляю с ним в парке. Приходи — сам увидишь.

— Не обещаю… но, может быть, загляну.

Они расстались, и Джонни на крыльях полетела на второй урок. В течение дня, встречаясь в коридорах, они улыбались друг другу, как будто были давними знакомыми. Маринка завидовала. А у Джонни сжималось сердце — больше всего на свете она боялась, что эта чудом возникшая связь вдруг оборвётся. Каждый вечер Джонни подолгу задерживалась в парке, всматриваясь в дорогу. Ей всё казалось, что вот сейчас из-за поворота появится машина Джона — он ведь сказал, что, может быть, заглянет. Но он не приезжал. Прошла почти неделя, и Джонни уже решила, что он забыл о ней и о том разговоре, как вдруг однажды он появился — прямо в классе. Он заглянул в кабинет, легко, как к себе, улыбнулся учительнице и, почти не спрашивая, выпросил Джонни с урока.

— Хоть насовсем её забирай! — раздражённо бросила математичка. — Дуру такую. Совсем не учит уроки. Может, хоть ты на неё повлияешь.

Под смешки одноклассников Джонни вспыхнула, быстро сгребла вещи в сумку и выбежала в коридор.

— Удачи тебе, — шепнула Маринка, и в голосе её звенела зависть.

— Иди за мной, — коротко сказал Джон.

Они вышли из школы. Он щёлкнул пультом, и тёмно-зелёная машина коротко мигнула фарами. Джон сел за руль, а Джонни — рядом, осторожно, будто боялась спугнуть происходящее. Это было именно то, о чём она мечтала. И случилось — вдруг, без предупреждения.

— Ты не спрашиваешь, куда мы едем, — с лёгкой улыбкой заметил Джон.

У него была удивительная улыбка — открытая, тёплая, располагающая. Наверное, поэтому его все знали и тянулись к нему, несмотря на его странное, высокомерное окружение.

— Не знаю… — смущённо ответила Джонни. — Ты мне ничего плохого не сделаешь. Джон повернул к ней голову:

— С чего ты взяла? Только потому, что я тебе улыбаюсь?

— Нет, — она вдруг осмелела. — Просто ты очень хороший.

Он на мгновение стал серьёзным.

— Не суди обо мне так быстро. Ты обо мне ничего не знаешь.

— Я знаю, — упрямо сказала Джонни. — Ты хороший. И мысленно добавила: «Самый лучший».

Джон хмыкнул, но без насмешки:

— Мне приятно, что ты так думаешь. Я наблюдал за тобой эту неделю. Ты всё время одна. Почему?

Джонни вздохнула.

— Меня мало интересует жизнь класса. Хотя меня и выбрали старостой… но это просто так. Никто не хотел брать на себя эту работу.

— Ты интересно говоришь, — перебил её Джон. — У тебя не детская речь. Ты много читаешь?

Она кивнула.

— Сейчас это редкость — тренировать разум чтением. С тобой… приятно разговаривать.

— Спасибо… — Джонни вспыхнула. — У меня своя жизнь. Отдельная. А в классе я просто… отбываю.

— Понятно, — кивнул он, словно что-то для себя решив.

Машина остановилась.

— Приехали. Выходи.

Он припарковался возле небольшого модного бутика в центре города и, закрыв машину пультом, обняв Джонни за плечи, ввёл её внутрь. Она старалась держаться естественно, но бутик был настолько шикарен, что она невольно робела, а девушки, работавшие там, выглядели круче моделей с обложек журналов. Все они улыбались Джону — и холодно скользили взглядами по Джонни.

— Девчонки, это моя сестрёнка, — сказал Джон. — Подберите ей несколько прикидов… на месяц. Пока она будет у меня гостить.

Джонни открыла от удивления рот, но не успела ничего сказать: её уже увели в примерочную и набросали с вешалок целую гору одежды. Первым делом она посмотрела на ценники. Они были немыслимыми. Один только топ из нескольких лоскутов стоил больше, чем мамина двухмесячная зарплата. На рынке, где одевалась Джонни, таких топов можно было купить двадцать. Она надела джинсы, короткую куртку, топ, распустила волосы, сняв резинки, и посмотрела в зеркало. Оттуда на неё смотрела симпатичная девчонка. Почти такая же, как те — из его компании. Только лицо… Слишком простое. И Джонни подумала, что ей нужно научиться держаться иначе — чуть выше, чуть холоднее, как будто она и правда чего-то стоит. Выйдя к Джону, она увидела, что он удобно устроился в кресле с чашкой кофе и непринуждённо разговаривает с какой-то женщиной. Он мельком посмотрел на Джонни, кивнул — и снова вернулся к разговору. Девушки ещё долго подбирали ей вещи, меняя одни на другие. Когда всё закончилось, пакеты и коробки уже лежали у выхода. Джонни не видела, как Джон расплачивался. Она даже не почувствовала радости — только напряжение, от которого удалось избавиться лишь в машине.

— Ты хорошенькая, — сказал Джон, когда они тронулись. — Отвезу тебя домой. Покажешь мне свою собаку?

Джонни смущённо кивнула. Она ни за что на свете не хотела, чтобы он зашёл к ней в квартиру. Они жили бедно. Вся мебель была старой, ещё до её рождения, и давно пришла в негодность. А пьянство родителей оставило на всём тяжёлый, липкий отпечаток запущенности. Джон, казалось, ничего этого не замечал. Подъехав к дому, он уже хотел выйти из машины, но Джонни поспешно остановила его:

— Я сама… Я на первом этаже живу. Мама не любит, когда я привожу парней. Подожди меня здесь.

Она схватила пакеты и почти бегом скрылась в подъезде. Руки у неё дрожали, когда она вставляла ключ в замок. Дверь открылась — и навстречу сразу вылетел Сэр. Он радостно повизгивал и прыгал вокруг неё.

— Не надо… — отмахнулась Джонни. — Видишь, я в новом. Сейчас пойдём гулять.

Услышав знакомую команду, Сэр зубами сдёрнул с вешалки поводок с ошейником и потащил их за Джонни в комнату. Она быстро спрятала пакеты с обновками под кровать, привычно надела на него ошейник и, заперев дверь, выбежала во двор. Там она отстегнула карабин — и Сэр, счастливый, сразу рванул к своему дереву. Джонни подошла к машине. Джон приоткрыл ей дверцу. Садясь, она машинально взглянула на второй этаж — прямо над своими окнами — и увидела тётю Раю, которая уже стояла на балконе и с жадным любопытством наблюдала за происходящим. Ещё бы. У их подъезда никогда не останавливались такие машины. Теперь разговоров хватит на неделю. Сэр подбежал к машине, сунул морду в окно и внимательно посмотрел на Джона. — Как тебе Сэр? — Мелковат, — спокойно ответил Джон. — Но глаза умные. — Мне надо его выгулять, — сказала Джонни. — Я пойду в парк. — Хорошо. Встретимся в школе. — До завтра… Спасибо тебе. — Ерунда, — отмахнулся Джон, заводя машину. — Моя сестрёнка должна выглядеть лучше всех.

Он улыбнулся — и уехал. Джонни засмеялась. Всё внутри неё ликовало. Он оказался даже лучше, чем она думала.

— Женечка, а кто это? — донёсся с балкона голос тёти Раи.

— Брат, — усмехнулась Джонни и, ещё больше озадачив соседку, понеслась с Сэром в парк. Джон не просто назвал её своей сестрёнкой — он это доказал. Сердце её замирало: что будет дальше? На следующий день она пришла в школу в новой одежде — и класс замер. Все уже слышали про её вчерашнее исчезновение с Джоном, и теперь никто не сомневался: она — его девушка.

— Неужели между вами ничего не было? — не унималась Маринка. — Он потратил на тебя столько денег — и даже не поцеловал? Ты врёшь.

— Да не вру я! — вспыхнула Джонни. — Он не такой, как все. Он… особенный.

— А может, он просто не по девочкам?

— А его компания? Ты их не видела?

— Тогда зачем ему ты? Благотворительность?

Джонни резко замолчала. Мысль кольнула. Но она сразу отогнала её. Нет. Это не так. Он просто присматривается. Значит, всё серьёзно. Значит… надолго. И, может быть, даже… навсегда. Мысль уйти из дома — от родителей — и жить с ним вдруг показалась ей почти реальной. Она не стала говорить об этом Маринке.

— Если у вас что-то будет… — заискивающе сказала та, — не забудь про меня, ладно?

Джонни рассеянно кивнула.

Когда она проходила мимо класса Джона, он окликнул её. Она подошла — сердце билось так, что, казалось, его слышно всем. Джон обнял её за плечи:

— Моя сестрёнка. Знакомьтесь.

— Это родство или статус? — спросил один из парней, пристально глядя на неё

— Статус.

Парни переглянулись.

— А она ничего… — усмехнулся другой. — Я бы тоже от такой сестрёнки не отказался.

— Нет, — резко ответила Джонни и прижалась к Джону.

Приятели Джона засмеялись.

— Я Макс, — сказал парень. — Если что — обращайся.

Джонни не ответила. Она смотрела только на Джона.

— Всё нормально, — мягко сказал он. — Иди на урок.

Она кивнула. Он не стыдился её. Значит, она для него что-то значит. Но радость её была недолгой. После пятого урока Маринка потянула её к окну.

— Смотри.

Внизу, на стоянке, Джон обнимал высокую девушку. Красивую. Взрослую. Они целовались — открыто, не скрываясь, на глазах у всех. Мир словно качнулся. Джонни отшатнулась от окна. Этого не могло быть. Он не любит её. Тогда… зачем всё это? Зачем он приблизил её?

— Да не переживай ты так, — вполз в уши ядовитый голос Маринки. — Он же сказал, что ты его сестрёнка. По крайней мере, вещи останутся у тебя, а с ними ты быстро найдёшь себе парня. Может быть, Джон просто хотел помочь тебе подцепить подходящего?

Джонни сильно захотелось ударить Маринку, и она еле сдержалась, чтобы не сделать этого. Она вбежала в класс и, схватив сумку, бросилась вон из школы.

— Ты сегодня дежурная! — закричали ей вслед одноклассницы, но Джонни было всё равно: слёзы застилали глаза, из-за них она почти ничего не видела.

Выбежав на школьный двор, она посмотрела на стоянку. Машины Джона там не было. Он уехал куда-то вместе с друзьями и со своей красавицей. Действительно, чего это Джонни из себя возомнила? Тысячу раз права была Маринка: Джон не её уровня парень, и она для него — блажь, не больше, чем прошлогодние джинсы. Взяв Сэра на поводок, Джонни бегом устремилась в парк. Пёс послушно бежал рядом с хозяйкой и недоумевал, отчего это она не позволила ему, как обычно, постоять у дерева возле дома. В парке Джонни уселась прямо в кучу опавшей листвы у решётчатого бетонного заборчика и, больше не сдерживаясь, громко разрыдалась. Она обливалась слезами, судорожно сжимая колени, и никак не могла успокоиться. Сэр сначала ткнулся холодным носом ей в руку, потом улёгся у ног, положив голову на лапы, и настороженно поводил ушами, точно локаторами. Он охранял её.

— Джон совсем не любит меня! — пожаловалась Джонни собаке. — Я не нужна ему. Я недостаточно для него хороша. Он относится ко мне, как к ребёнку. А я не ребёнок… я уже выросла!

Она снова разрыдалась. Никогда в жизни Джонни не испытывала такого горя, такого отчаяния — и всё из-за того, что у Джона другая девушка. Был конец октября, земля холодила, но Джонни упрямо сидела на ней, словно наказывая себя. Возможно, за то, что она не нравилась Джону как девушка. Вся её жизнь сейчас зависела от его к ней отношения.

«Пусть лучше я замёрзну здесь и умру, — думала она, дрожа от холода. — Зачем мне жить, если я не нужна ему? Чтобы видеть, как он целуется с другой? Пусть лучше меня закопают в этой куче».

Она раскидала листья руками и упала в них лицом. Поднялся ветер. Сэр подошёл, ткнулся мордой в её волосы. Он тоже замёрз и дрожал. Джонни подняла к нему мокрое лицо, облепленное листьями.

— Холодно? — спросила она.

Пёс тихо заскулил.

— Прости… я думала только о себе. Идём домой.

С трудом поднявшись, она взяла Сэра на поводок и побрела к дому. Родители шумно праздновали получку на кухне со своими коллегами — такими же пьяницами. Не раздеваясь, Джонни прошла с Сэром в свою комнату и рухнула на кровать. Её знобило. Родителям не было до неё никакого дела. Мать даже не удивилась, откуда у Джонни появились новые вещи. Напившись, она обзывала её «шлюхой» и говорила ещё более грязные вещи. Джонни возмущалась, но всё равно оправдывала мать: та как-то по-своему, уродливо, её любила — даже баловала, покупая с получки килограммами конфеты и шоколадки. Джонни не покидало ощущение, что она родилась не в той семье. Она всегда хотела чего-то другого, лучшего. Поэтому, наверное, так много читала — всё подряд. Может быть, именно это и понравилось в ней Джону. Но что толку в книгах и уме, если Джон всё равно целует другую девушку? А она для него — просто кукла, которую он нарядил… и забыл. К великой радости Джонни, наутро у неё поднялась температура, и в школу идти не пришлось. Перед тем как уйти на работу с похмелья, мать вызвала участкового врача.

Через три дня позвонила Маринка.

— Он спрашивал о тебе! — захлёбываясь от волнения, выпалила она. — Почему тебя нет в школе. Я дала ему твой номер. Он обязательно позвонит, готовься!

Джонни отключилась и буквально выскочила из кровати. С этого момента она зависела от телефона. Она положила его рядом с подушкой и не сводила с него глаз. Таскала с собой повсюду. Но Джон не звонил. Возбуждение медленно сменялось разочарованием. Конечно, он взял номер из вежливости. Или, что ещё хуже, Маринка сама его навязала… Джонни злилась, ругалась и несколько раз принималась плакать. Звонок раздался глубокой ночью. Она вздрогнула, проснувшись, и сразу ответила. Из соседней комнаты посыпались матюки.

— Привет, Джонни! — голос Джона был странно тёплым, растянутым, будто слова плыли. — Ты никак заболела?

Джонни вскочила, прикрыла дверь и забралась под одеяло.

— Аллё, ты меня слышишь?

— Да… прекрасно слышу. Почему ты так поздно звонишь?

— Разве поздно?.. О, чёрт… уже половина второго… мы были в клубе… Ты заболела?

— Простуда, — стараясь говорить беспечно, ответила она, хотя внутри всё трепетало. — А у тебя как дела?

— Отлично. Вот собираюсь домой. Хочешь, тебя проведаю?

— Хочу, — быстро сказала Джонни и прикусила язык. — Но ты вроде выпил и за рулём… Это ничего?

— Ничего. Меня уже сколько раз останавливали — отпускали.

— Почему?

— У меня есть друзья, которые помогают.

— Друзья?..

— Ни слова больше. Я уже еду. Выходи. Родители отпустят?

— Я скажу, что Сэр просится на улицу.

— Давай.

Он отключился. Джонни на мгновение замерла, глядя на дверь. Внутри что-то тихо сжалось… но тут же исчезло. Джон едет. Значит, надо идти. Она вскочила и толкнула ногой спавшего возле кровати Сэра. Пёс поднял голову не сразу. Он внимательно посмотрел на неё, будто не понимая, зачем его будят.

— Вставай, лежебока! — торопливо сказала Джонни. — Сейчас вся моя жизнь решается, понимаешь?

Едва Джонни с Сэром на поводке выбежала на дорогу возле дома, как рядом с ней резко затормозила машина Джона. Он тут же велел отправить Сэра на заднее сиденье, а самой садиться вперёд.

Джонни послушалась, и машина рванула с места, унося их в ночь.

— Ты снова не спрашиваешь, куда мы едем, — хмыкнул Джон.

Он не выглядел пьяным — разве что в голосе проскальзывала какая-то тягучая расслабленность.

— Мне всё равно, — храбро ответила Джонни.

— Вот как? — он чуть повернул к ней голову. — Разве ты ничего не боишься? Или надеешься на собаку?

— Нет. Просто… я верю тебе. Сама не знаю почему.

Джон усмехнулся уголком рта и после паузы сказал:

— Зря. Ты меня совсем не знаешь.

— Ну и что, — тихо ответила Джонни и вдруг, неожиданно даже для себя, выпалила: — Я люблю тебя.

Джон слегка приподнял брови. Удивления почти не было — скорее усталость.

— Ты ещё дурочка… не обижайся. Мне жаль тебя. Знаешь, сколько таких, как ты, гибнет из-за парней?

Но голос у него оставался мягким.

— Мне всё равно, — упрямо повторила она. — Я люблю тебя.

— Ты хорошенькая, — сказал он после короткой паузы. — Очень. Это признали все мои друзья. Но мне правда жаль тебя. Ты ведь понимаешь, что мы не сможем быть вместе?

— Ты думаешь, что ты лучше меня? — сдерживая слёзы, спросила Джонни.

— Наоборот. Хуже.

Она помолчала.

— Меня это не волнует… Мне безразлично, кто ты такой. Я люблю тебя, — в третий раз повторила она.

— Ты не из моего круга. Он тебя никогда не примет.

Сэр заскулил сзади, поднялся, поставил лапы на спинку сиденья и лизнул Джонни в волосы.

— Выпусти его. Пусть побегает, — сказал Джон.

Машина остановилась у обочины. Джонни вышла, открыла заднюю дверцу. Сэр выскочил наружу и сразу растворился в темноте между деревьями. Она на секунду задержалась, глядя ему вслед. Внутри что-то кольнуло — тихо, почти незаметно. Но она тут же вернулась в машину. Снаружи было холодно, а внутри — тепло и уютно. Слишком уютно. Рубашка Джона была расстёгнута, и взгляд его — прямой, тёплый, почти притягивающий. Джонни невольно опустила глаза. Ей вдруг стало не по себе. На мгновение мелькнула мысль: зря. Но она её оттолкнула.

— Хочешь, я поцелую тебя? — глухо спросил Джон.

Джонни сглотнула и кивнула. Теперь всё стало серьёзно. Она чувствовала это. От того, что произойдёт сейчас, зависело что-то главное — вся её жизнь, как ей казалось. Он обнял её за плечи и притянул к себе. Джонни попыталась ответить, но не смогла. Всё было неловко, чуждо, слишком быстро.

Джон тихо засмеялся.

— Ты никогда раньше не целовалась?

— А что, заметно? — нахмурилась она.

— Очевидно. Но это даже хорошо… Ты первая у меня такая. Я тебя научу.

Он говорил спокойно, почти ласково. Но Джонни уже чувствовала — что-то не так. В его прикосновениях было что-то… чужое. Не то, о чём она мечтала. Когда под утро он подвёз её к дому, внутри у неё было пусто и тяжело. Любовь к Джону жила где-то отдельно — большая, светлая, почти святая. А всё, что произошло, казалось другим — тёмным, неловким, стыдным. Этот разрыв пугал. Открыв дверь, она разбудила родителей. Мать сразу закричала, обозвала её «потаскухой» и «сучкой». Джонни молча захлопнула дверь в свою комнату. И вдруг — впервые — слова матери прозвучали не просто обидно. А как будто… совпали с тем, что она сама о себе думала. Она упала на кровать лицом в подушку и расплакалась. Она представляла всё иначе. Чисто. Красиво. А получилось — больно и стыдно. Поднявшись, она достала из-под шкафа дневник, который вела редко, и неровным почерком написала:

«Сегодня ночью я стала женщиной. Это было противно. Ты дрянь, Джонни. Всё должно было быть иначе».

Она замерла, глядя на эти слова. Потом резко захлопнула дневник и сунула его обратно под шкаф.

С той самой ночи отношение Джона к ней резко изменилось. Теперь он ждал её после уроков, и они уезжали куда-нибудь пообедать, а потом долго катались по городу. Джон заезжал по своим делам в какие-то дома — незнакомые, чужие, — а она оставалась в машине, терпеливо ожидая, когда он вернётся. Со временем Джонни привыкла к его поцелуям. Более того — они стали для неё желанными: тёплыми, почти волшебными, особенно когда сопровождались этим его взглядом — сияющим, будто обещающим что-то большее. Иногда Джон снимал номер в отеле. И сначала это пугало, потом — перестало. Дом почти исчез из её жизни. Из отеля — в школу, из школы — обратно к нему. Как будто это и была её настоящая работа: быть рядом с Джоном. Всё остальное — лишнее. Ей было всё равно, что думают учителя или одноклассники. Она видела: Джону тоже всё равно. Даже больше — ему было безразлично мнение всех. Друзей. Взрослых. Родителей. О родителях он не говорил никогда. Но Джонни чувствовала: там что-то не так. И, скорее всего, она им не нравится. Однажды после уроков Джон не приехал. Его машины не было на стоянке. И Джонни впервые за долгое время пошла домой. Сэр встретил её радостным повизгиванием — так, будто ждал целую вечность. Он смотрел на неё сияющими глазами, и Джонни вдруг стало стыдно. Она бросила его. Просто взяла — и бросила. Она тут же позвонила Джону. Телефон молчал. День тянулся тяжело, вязко. А вечером вернулась мать — пьяная, злая, и, как оказалось, уже успевшая прочитать её дневник. Слова посыпались сразу — грязные, тяжёлые. Она орала, чтобы Джонни убиралась к своему… и что не собирается нянчиться с её…

— Не смей так говорить о нём! — закричала Джонни.

Хлопнула дверь — и вылетела на улицу. Через минуту из окна раздался крик матери, и следом во двор выскочил Сэр.

— Я твою собаку кормить не буду! — донеслось сверху.

Джонни даже не обернулась. Они пошли искать Джона. Без поводка. Без направления. Просто — идти. Она обошла почти все места, где они бывали вместе, пока не увидела его машину у ночного клуба. Сердце сжалось.

— Ждать, — тихо сказала она Сэру.

И вошла внутрь. В клубе было темно, душно, свет резал глаза. Люди двигались, смеялись, толкались — но всё это было как будто за стеклом. Джонни никого не узнавала. Она уже направилась к барной стойке, как вдруг услышала прямо над ухом:

— Привет, малышка. Что ты здесь делаешь?

Макс. Она сразу выдохнула.

— Я ищу Джона. Его машина снаружи.

Макс перестал улыбаться. Это было первое, что её по-настоящему насторожило.

— Что-то случилось? — тихо спросила она.

— Видишь ли… — он замялся. — Джон вёл себя последнее время… неправильно. Не только из-за тебя. У него появились мысли… что он может обойтись без нас.

— Я не понимаю, — честно сказала Джонни.

— И не надо, — резко ответил Макс. — Он не хотел тебя в это втягивать. Но он не сможет без нас. Мы все связаны.

Он наклонился ближе:

— Уходи отсюда. Пока тебя не заметили.

— Я не уйду, — упрямо сказала Джонни. — Я люблю его.

Макс посмотрел на неё тяжело, почти с жалостью.

— Это ты не понимаешь, во что влезла.

Пауза.

— Ладно. Я скажу ему, что ты здесь. Жди у машины.

— Спасибо, — выдохнула она и выбежала наружу.

Джон появился быстро. Она бросилась к нему — обнять, уткнуться, исчезнуть в нём.

— Не сейчас, — резко остановил он. — В машину.

Они сели. Несколько секунд он молчал, потом сказал:

— У меня проблемы, Джонни. Серьёзные.

Она замерла.

— Мои родители держат этот клуб… и не только его. У них есть планы на меня. И ты в эти планы не входишь.

Он посмотрел на неё:

— Они считают, что наше общение затянулось.

— Но… — голос у неё дрогнул. — Почему? Я же ничего…

— Им не нужно тебя знать, — жёстко перебил он.

Замолчал.

— Я люблю тебя, — сказал он вдруг. — Правда. Но мы не сможем больше быть вместе так, как раньше.

Слова падали тяжело, как камни.

— Я, возможно, даже уйду из школы. Чтобы тебя не видеть.

— Зачем?.. — прошептала она.

Он посмотрел прямо:

— Потому что иначе тебя могут убрать.

Мир будто качнулся.

— За что?..

— Просто потому, что ты есть.

Слёзы потекли сами.

— Меня тоже выгнали… — прошептала она. — Мама прочитала дневник…

Он вдруг усмехнулся:

— Зачем ты его ведёшь? Это же подарок для врагов.

— Уже не веду…

— Конечно, не ведёшь, — мягко сказал он. — Ты ещё ребёнок.

— Мне почти четырнадцать, — упрямо ответила она.

Он рассмеялся и притянул её к себе:

— Огромная разница.

Крепко обнял.

— Слушай, — сказал он уже серьёзно. — Я сниму тебе квартиру. Рядом со школой. Тебе и твоему псу.

— Сэру…

— Да. Буду давать деньги. Ты ни в чём не будешь нуждаться. А видеться будем… когда получится.

Он заглянул ей в глаза:

— Мы всё равно будем вместе. Поняла?

Джонни кивнула сквозь слёзы.

— Я не могу без тебя…

— И я, — тихо ответил он. — Мне не нужны другие. Не думай, что я тебя оставил.

Он сделал паузу, чуть отводя взгляд:

— Этого не будет.

Они расстались, договорившись, что Джон позвонит, как только найдёт для неё подходящую квартиру. Джонни и подумать не могла, что видит его в последний раз. На следующий день позвонила Маринка. Она кричала в трубку, сбиваясь, почти неразборчиво:

— Включи телевизор! Быстро! Новости!

Джонни не сразу поняла, что происходит. Она щёлкнула пультом. С экрана говорил солидный милицейский чин — спокойно, почти буднично. Он рассказывал о ночной перестрелке в одном из клубов города, о криминальных разборках, о погибших. Камера показала место. Лица. Джонни вскрикнула. Пульт выпал из рук, следом — телефон. Среди лежащих на полу она увидела его. Джона. Его лицо было почти чистым — без крови, в отличие от других. Только выражение… Чужое. Пустое. Неживое.

На похороны её не пустили. Там были только родственники и «свои».

Макс оказался ранен — легко, по касательной. Он нашёл её через несколько дней и, не глядя в глаза, сказал, что отвезёт её на кладбище после церемонии. Он привёз её прямо со школы. Ждал в машине. Долго. Джонни сидела у могилы молча. Без слёз. Перед ней — тёмная, гладкая мраморная плита. С фотографии на памятнике Джон улыбался. Той самой своей улыбкой. Только теперь в ней не было жизни. Или это ей так казалось. Она смотрела на него, не отрываясь.

— Помнишь… ты сказал, что тебе не нужны другие девушки?.. — тихо проговорила она. — Теперь это правда.

Голос дрогнул, но она продолжила:

— Только и я тебе больше не нужна.

Ветер едва шевельнул её волосы.

— Ты сказал, что никогда меня не оставишь… И оставил.

Она помолчала.

— Ты сказал, что мы будем вместе всем назло… А я здесь одна.

Она сжала пальцы, вглядываясь в его лицо.

— Я не буду с другими, слышишь? — почти шёпотом. — Никогда. Даже если… мне придётся за это заплатить.

Слова давались тяжело, но она не остановилась:

— Я не смогу любить больше так, как любила тебя.

Спазм сдавил горло.

— Пожалуйста… не оставляй меня совсем одну.

Она закрыла глаза.

— Кроме тебя… у меня никого нет.