Зима. Душа

Посвящается дорогой моей подруге Магдалине Гросс, подарившей мне зиму в своем городе.

— Нет, нет, и еще раз нет! Это никуда не годится! Черт знает что! Черт!!!

Троекратное «ч», произнесенное с оттяжкой, словно кто-то пытался сплюнуть прилипший к губе листок бумаги, плевком осело в душе репортера Бесчастного.

Он соответствовал своей фамилии с точностью до 99 процентов. Худой, в потертых джинсах и неопределенного цвета рубашке… Когда-то она была клетчатой, а теперь напоминала картину с абстрактными разводами. Бесчастный являл собой крепкую, уверенную и надежную… безнадежность!

Главный редактор литературного журнала «Отечество мое» медленно багровел. На толстой шее его проступили синие жилы и белесые капельки пота. Но даже эта симпатичная цветовая гамма не вдохновила Бесчастного. Он уныло глядел в пол.

Редактор еще раз взглянул на него, как бы решая для себя: обрушить ли гнев или проявить милосердие? Потом вспомнил, что великодушие — удел сильных, и остановился на милосердии. Да и лень было вступать в распри с этим, по всей видимости, ослом!

— Пойми, Марик (настоящее имя Бесчастного было Марк, но все называли его Марик), ты ведь неплохой репортер! Какие статьи писал! Что с тобой? Я всё понимаю: мамы не стало, светлая ей память, но у кого мамы вечные?.. Я сам полгода никакой был после родителей, но, однако же, взял себя в руки. А ты как сдулся! Марик, я ведь душой за тебя болею, пойми ты это, дурья твоя башка! Стал бы я возиться, если бы не было в тебе таланта?! Что молчишь?!

Марик продолжал сверлить взглядом пол. В голове его грустно качнулась мысль: «Имя Марк означает «увядающий»¹. То, что имя имело еще несколько значений, более оптимистичных, Бесчастный не вспомнил. Душа его стремилась к унынию, и в уме звучали только заунывные ноты.

Редактор что-то говорил, периодически багровея. Человеку, обладающему более пылким воображением, чем поникший Бесчастный, могло прийти на ум, что редактор переживает приливы и отливы неведомого алого океана. Человек с пылким воображением мог даже развить эту мысль до багровых закатов над этим океаном и о бледных звездах, приходящих им на смену. Но воображение Бесчастного было сейчас вовсе не пылким, да к тому же под воркование редактора оно блуждало неизвестно где.

— Ты меня слышишь?! — голос редактора из мягко-высокого стал взвизгивающим.

Бесчастный с трудом оторвал взгляд от пола и вдруг неожиданно для себя произнес:

— Снег бы увидеть. — Голос его прозвучал сдавленно и сипло, словно каркнул вороненок.

— Марик, ты о чем? Ты здоров? Да что с тобой? — редактор залопотал так быстро и участливо, словно боялся, что его прервут. Голова его напоминала ало пылающий шар с редкими кустиками волос.

— Снег, — шепнул Марик, — и в глазах его была такая тоска, что редактор встревожился не на шутку.

— Ты мне не нравишься. Плохо выглядишь, бледный, взгляд блуждающий. Иди-ка домой, репортаж подождет. Да подожди, дурья твоя башка, такси надо вызвать, еще свалишься по дороге. Ой, горе мне с вами, работнички!

Последние слова были сказаны в никуда и относились, скорее всего, к старому лысому тополю за окном. Тополь грустно скрипел и был очень похож на Бесчастного.

— Не надо такси, — разлепил губы Марк, — хочу пройтись.

— Точно сам дойдешь? — Редактор, которого все за глаза называли почему-то Ведьмаком Горынычем вместо Вадима Игоревича, был вообще-то отцом-благодетелем для своих подчиненных. Несмотря на грозно-багровый вид и синие жилы на шее, сердце у него было мягкое как воск, из кото-рого, по его собственным словам, «всякая шушера-мушера могла лепить черт знает что!»

— Да. — Бесчастный испытывал только одно желание — вырваться из светлого кабинета редактора.

Весенний день был прелестен. Иное определение не подходило к этому хрупкому, словно таящая льдинка, голубому воздуху, черным влажным деревьям и жирным котам, деловито спешащим по своим весенним делам. Даже звезды, едва заметные в синеющем небе, были полны юного очарования. Жизнь скрыто бурлила во всем — в пряной податливой земле угадывались новые всходы и на все голоса заливались птицы! Скоро, скоро расцветет палитра весны, брызнет всеми красками — алым, синим, желтым, сиреневым, золотым и всепобеждающим зеленым. Полетит земля сквозь голубой и прохладный звездный простор, восславит весну ликующей песней обновления. Всё, всё будет!

Но именно в эти волшебные дни Бесчастному было тревожно. Будто какая-то тоска сжимала сердце и не отпускала до самого мая. Лишь когда погода устанавливалась и весна с полным правом, степенно и достойно готовилась уступить дорогу лету, ему становилось спокойно, словно открывалось второе дыхание.

«Академик Павлов говорил, что натуры впечатлительные хуже всего переносят переходные времена года», — зазвучал со дна души родной скрипучий голос отца.

Отец был биологом: труды физиолога Павлова были для него чуть ли не Священным Писанием. Душевная ранимость отпрыска немного волновала его, он пытался найти ей объяснение в статьях своего кумира и постоянно цитировал Павлова сыну. Легче от этого Марику не становилось, но отец удовлетворенно отчеркивал ногтем понравившуюся цитату и успокаивался. Раз уж Павлов что-то говорит по этому поводу, значит, так оно и есть и беспокоиться не о чем. Пусть уж лучше будет ранимым, да отзывчивым, чем бесчувственным чурбаном.

А Марик больше всего любил зиму, любил за чистоту и скромность, за молчаливую приветливость, растворенную в пышных облаках, перламутровом тумане, плывущем над деревьями. В зиме было всё надежно, понятно и светло, она наполняла душу уверенностью: всё будет идти своим чередом. В свой срок, в свой час проснется от сна земля, сменит белые одежды на зеленые и пестрые, а потом уже медные и золотые. Но в суматошной, прыгучей, пахучей и разноголосой весне эта уверенность отчего-то исчезала, таяла, оставляя тревогу.

Дорога домой пролегала мимо старой котельной. Бедная, какой она ста-ла ветхой! А они с отцом так любили глядеть на нее во время зимних прогулок! Господи, как давно это было…

Мать закутывала Марика как капусту, оставляя только между шарфом и шапкой с капюшоном узенькую щелочку для глаз. Но даже в эту щелочку он видел звезды, висящие совсем низко, над крышей котельной и верхушками старых сосен, отчего казалось — и сосны, и котельная украшены ново-годними игрушками.

— Смотри, сынок, запоминай, набирайся впечатлений, может, и пригодится тебе. — Отец вздыхал, сбивал носком ботинка снег с кустов, тот разлетался белым веером, и на душе у обоих становилось радостно.

— Берендеево царство, зима-красавица, — выдыхал отец, восхищенно оглядываясь. Нигде такого нет! — и сжимал руку сына в варежке. Марик молчал, вбирал в себя зиму как счастье, и серо-зеленые глаза его жмурились от удовольствия.

А придя домой, отец довольно отфыркивался, наливал себе большую (как говорила мать — полоскательную) чашку чая, откусывал от горячей булки с маслом порядочный кусок и заботливо сооружал для сына такое же яство. А потом клал перед ним толстую ученическую тетрадь.

— Вот, смотри, здесь будешь записывать свои впечатления. Пиши, как на душу ляжет, искреннее слово дороже всего стоит.

И Марик писал. Вначале каракулями, потом детским старательным почерком. Потом… уже не писал: подростку не до описаний зимних красот, есть дела поважнее… Многое изменилось, только любовь к зиме так и жила, грела сердце ожиданием чуда.

В день, когда Марк окончил журналистский факультет, отец церемонно пожал ему руку, расцеловал в обе щеки и вручил потрепанную ученическую тетрадку.

— Возьми, пригодится, — ответил он на безмолвный вопрос сына.

Вот она, лежит сейчас перед Марком, благоуханное дуновение прошлого, бережной родительской любви, маленький островок надежности в его путаной жизни, крошечная верная зима среди бурлящей тревожной весны. Уже не вернуться, но вспомнить, прикоснуться на мгновение:

«Воскресенье, 14 декабря. Мы гуляли с папой в 40 километрах от дома. Места лесные, все тропы нехоженые. Деревья стоят словно окутанные кружевным пуховым платком. Их еще не схватил мороз, они не серебрятся инеем, но в таком жемчужном белом убранстве, словно задумались о чем-то торжественном. Тропинки совсем безлюдные, много бурелома, и часто на дороги выбегают рыжие веселые лисы. Они ничего не боятся, смотрят черными глазами и машут большими пушистыми хвостами с белым шариком на конце. Мы хотели сфотографировать одну рыжую плутовку, но она сразу убежала в лес. Как прекрасен мир зимой! Снег продолжает падать, а в небе горят звезды, и кажется, что белая земля летит сквозь них в сказку».

Марк читал эти строки, улыбаясь. Весна с ее тревогой стала отпускать. Он задернул белые занавески с узором из снежинок. Так было спокойнее. Он даже вспомнил, что отец сказал, прочтя эти строки из тетради:

— Могу поспорить, что сейчас вы проходите в школе Тургенева. Я прав? Конечно, он был прав! Марк писал про кружевной снег и веселых лисиц под впечатлением «Записок охотника». Но под насмешливым взглядом отца десятилетний мальчик краснел и мямлил, что это он сам так написал, просто «он не виноват, что Тургенев тоже похоже пишет». Отец трепал его по голове и прятал улыбку в уголках губ.

Господи, как давно это было, как неизбывно-сладко и печально становилось сейчас на сердце! Белая красавица, зимушка, Берендеево царство, мир алмазный, волшебный, надежный — ты как укрытие, защита и опора!

Прав Горыныч: плохо ему, Марку, которого все в редакции называли Мариком, и это в 44 года! Так он сам давно потерял счет своим годам. О таких говорят: без определенного возраста. Бесприютный, беспристанный. Нет такого слова, знает это он, не гневайтесь понапрасну, фи-лологи всех мастей! Только не всё, что правильно, — верно. Не беспрестанный он, а именно беспристанный. Без пристани, без опоры, без надежного укрытия. Без зимы… Сирый…

Уехать бы в вечную зиму, слушать безмолвие, подставлять ладони под летящий снег, а потом, озябнув, вернуться в теплый дом, пить чай и смотреть, как танцуют снежинки в свете фонарей. Смотреть, пока хватит сил.

Романтик до седых висков. Вот, оказывается, где твой дом — это ты сам, твоя душа в снежном сиянии и чистоте. С ними надежно, они не предадут, не обидят. Зима обнимет белоснежными мамиными руками, усмехнется россыпью отцовских улыбок — и отступит весенняя тревога, растворится сердце в радостном покое.

И будет, всё будет! Отступят горести и тревоги, рассыплются болезни, мир опомнится, и всё пойдет своим чередом: зиму сменит весна, потом лето, осень, и снова зима — чаровница, праздник души! Всё будет как должно, в свой срок, в свой час.

— Ну?! Выспался?! Отдохнул? — Горыныч был участлив, и алый шар его головы светился как-то особенно заботливо. — По глазам вижу, что отдохнул. Выглядишь гораздо лучше. Вот что, Марик, — сразу посуровел редактор, — приодеться бы тебе надо. В конце месяца премию выпишу, купи что-нибудь, обнови гардероб. Да и вообще, ты о жизни своей думать собираешься? Ладно, не мое это дело, хотя я вам всем как отец родной и вы из меня веревки вьете! Но одеться надо. Да, и напиши в номер что-нибудь новое, бодрое, весеннее. Давай-давай! Рубрика «О природе» пустая. Ну, сам знаешь, не мне тебя учить.

— Ведьм.., Вадим Игоревич, я о зиме напишу, — единым духом выпалил Марк. И, подумав, прибавил: — Пожалуйста.

Горыныч стал медленно багроветь, набухать жилами и каплями пота. На языке его уже висело гневное: «Издеваешься?! Сколько можно на мне ездить?!» Но взглянув в ясные, словно промытые снеговой водой глаза Бесчастного осекся и прохрипел:

— Вот гад! Черт с тобой! Валяй о зиме! Знаю: не статья будет — песня! И улыбнулся широкой щербатой улыбкой.

Что ж, зима. Белый улей распахнут.
Тихим светом насыщена тьма.
Спозаранок проснутся и ахнут,
И помедлят, и молвят: «Зима».

Выпьем чаю за наши писанья,
За призвание весельчака.
Рафинада всплывут очертанья.
Так и тянет шепнуть: «До свиданья».
Вечер долог, да жизнь коротка.²