«Все пропаль!..»

И обратился я, и видел, что не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа, не мудрым — хлеб, и не у разумных — богатство, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех их. Ибо человек не знает своего времени.
Книга Экклезиаста. Гл.9. Стих 11

Который раз убеждаюсь в том, что ничто хорошее не повторяется. Впрочем, как и ничто дурное. Если повторяется, то уже в таком измененном виде, что кажется абсолютно новым и неизведанным.

Во всяком случае прав поэт:

«Никогда не возвращайся в прежние места.
Даже если пепелище выглядит вполне
Не найти того, что ищешь ни тебе ни мне».¹

Но, что же делать, если настоящее тревожно и неопределенно, а будущее вообще покрыто мраком неведения? Что?

Унывать? Можно, конечно. Причем со смаком, с чувством, с толком, с расстановкой, погружаясь в уныние, как в нежнейшую пену морского прибоя после душного дня.

Но это не выход. Даже из нежнейшей пены хочется когда-нибудь вынырнуть и обтереться досуха полотенцем. Что уж говорить об унынии, разъедающим душу лучше любой кислоты?.. Погрузиться недолго, а вот вынырнуть… Коготок увяз – всей птичке пропасть.

Остается одно – искать отрады в памяти и верить, что ее дворцы и сады, озера и водопады не осыплются как замки из песка от соприкосновения с настоящим. Что только в памяти они будут несокрушимыми и пронизанными розовым светом радости. Видно так уж устроен человек, что с бесконечным упорством ждет повторения прекрасных моментов своего прошлого, ждет неистово, страстно, и прошлое, смягченное временем, кажется ему пленительней и ближе…

* * *

… Июнь 1988 года выдался в моем родном городе дождливым. В небе словно прорвало невидимую плотину, и оно обрушило на землю стены воды. Это в прямом смысле были стены. Дождь падал отвесно, густой плотной пеленой, и казалось, что тебя со всех сторон окружает неведомое серое войско. По улицам вместо привычного в это время тополиного пуха неслись потоки. Все канализационные люки были открыты и возле них вода плескалась бурунами. Асфальт был отмыт дочиста, спутанная сочная трава полегла на землю как осенью и цвет ее тоже сменился на осенний – буро-серый. В воздухе пахло мокрым металлом, кожей, смятыми листьями, горчицей, валерьянкой и нагретой резиной – от огромных шлангов. Ими откачивали грязную воду из затопленных подвалов домов.  Но почему-то все эти запахи причудливо смешавшись явили миру один — кислый и неистребимый – запах незрелой алычи. Вероятно, потому что, дождь напрочь оббил цветы церсиса – излюбленного дерева городских озеленителей. В мае-июне оно выглядело очень нарядным, потому что сплошь покрывалось мелкими розовыми цветами. Казалось, что вдоль дорог стоят сказочные великаны в розовых доспехах. В городе были аллеи, обсаженные одним только церсисом и гулять по ним было удовольствием – они струили на землю розово-перламутровый свет. 

А некоторые особо романтические натуры обрывали пригоршни цветов и старательно разжевывали их на счастье! И утверждали при этом, что примета такая же верная, как если разжевать на счастье пятилистник сирени. Но в отличие от сирени цветы церсиса не горчили, а отличались приятной кислинкой. И теперь эта же кислинка, в громадном объеме ощущалась в воздухе. Дождь нещадно измял маленькие цветы, расшвырял их по земле, исхлестал струями, превратил в розовое месиво, печально всхлипывающее под ногами, отнял и передал воздуху их неповторимый свеже-кислый аромат. «Такова жизнь» — воскликнул бы какой-то доморощенный философ при виде этой картины.- «Все мы приходим в мир, чтобы украсить его или защитить, или же отдать ему то, чем владеем». И слова эти были бы, конечно, банально верны.

20 июня побило все рекорды! Сезон дождей в Индии – не шел ни в какое сравнение с этим днем! Казалось, что Зевс забросил молнии в дальний угол и вооружился огромным брандспойтом. Хохочущая, осатанелая вода низвергалась на землю, и все, что могло двигаться, попряталось кто куда.

Я, возвращавшаяся с экзамена, (они как правило бывают в самое неподходящее время) забежала под какой-то навес. Стена дождя была сплошная, серая, под навесом не было ни одного сухого места, но все же оставался пятачок, где влаги было чуть меньше. В этом месте над крышей возвышался еще и кипарис, и его мощная раскидистая крона отражала натиск воды.

— Все пропаль! – сокрушенно произнес кто-то рядом со мной. – Все, все пропаль!

Обернувшись я увидела… гриб-боровичок. Именно таким мне показался невероятно маленький, (почти лилипут), но кряжистый человек со сморщенным, словно печеное яблоко, личиком. На нем были светло-коричневые выцветшие брюки, бежевая рубашка со смешными кисточками-завязками у горла и почти детские сандалии на крохотных ножках. Голову его украшала огромная коричневая соломенная шляпа, что еще больше усиливало его сходство с грибом. Ни дать ни взять сказочный персонаж из фильма «Морозко».

Боровичок сокрушенно глядел перед собой, горестно разводил ручками, прицокивал и вздыхал.

— Все, все пропаль, — бормотал он, почему-то на ломаном русском языке, и покачивался как при молитве. Сандалии его при этом издавали странный всхлипывающий звук, словно жаловались на что-то.

Дождь и не думал прекращаться. Временами он чуть слабел, но через минуту с невиданной силой обрушивался вновь. Было ясно, что застряла я под спасительным навесом на час, если не больше.

Боровичок продолжал покачиваться и бормотал что-то теперь уже на родном языке о несправедливости судьбы, посылающей свои блага в неурочный час. Из сбивчивого его монолога я поняла, что он школьный сторож и на него возложены еще и обязанности по уходу за маленьким пришкольным участком. И что именно теперь, когда дети на каникулах, он решил возделать его так, чтобы в сентябре все – и дети, и учителя, воскликнули – «Чудо!»

— Что пропало? – осторожно поинтересовалась я. Чувствовалось, что боровичок только и ждал собеседника, чтобы начать горестное повествование. Но начал он его почему-то снова на ломаном русском.

Оказалось, что вся его жизнь состояла из одних потерь, причем с младенческого возраста.

— Родился – мами патирял, два лет бил – папи патерял, пять лет бил- бабушка-дедушка патирял, семь лет бил – дядя-тетя патирял.

В результате всех потерь Боровичок оказался в детском доме, где воспитывался до 17 лет.

— Патом работа бил – тоже патирял, потом второй работа бил – тоже патирял, жена – ушол, дочка – ушол.

Куда «ушол» жена и дочка я постеснялась спросить, да это и ненужно было. Боровичок жаждал выговориться и нашел в моем лице неожиданного слушателя. Тем более, что дождь все усиливался.

Как выяснилось после долгой череды потерь Боровичок нашел место сторожа при школе и стал ухаживать еще за садом. Он решил засадить его одними розами всех цветов и оттенков, потому что роза лучше всего приживается в нашей засоленной песчаной почве.

Из прерывистого рассказа выяснилось, что была посажена сотня саженцев карминных, алых, темно-рубиновых, розовых, палевых, оранжевых, лимонных, желто-красных, сиреневых, кремовых и снежно-белых роз. И вначале все они были как один похожи друг на друга — маленькие зеленые ветки. Но дивно поднялся на славу возделанный сад, трепетали на ветру темные-красные лакированные молодые листья саженцев, и уже дремали в одинаково-зеленых тугих чехлах острые бутоны. И каждое утро Боровичок осторожно, чтобы не потревожить легкий их сон, обходил свое крохотное владение, бережно прикасался к кустам и старался угадать, какой краской распишет Создатель ту или иную розу. Прикрывая глаза от солнца, Боровичок представлял себе цветущий душистый сад, в который вложил он столько труда и любви.

И вот теперь этот страшный дождь. За четверть часа от дружных розовых кустов не осталось и следа. Жалкие, оббитые, исхлестанные, они испуганно прижались к земле, словно ища у нее защиты. Но земля сама перестала быть твердыней. Она превратилась в бурую жижу с чмоканьем вбиравшую в себя сорванные листья и бутоны.

— Все пропаль, — рефреном повторял Боровичок и видно было, что эта потеря дается ему очень тяжело и может даже стать последней.

Надо было что-то сказать. Невозможно было слышать дальше это «все пропаль». У меня возникла мысль. Спасительная или нет, пока не знала, действовала наобум.

— А где он, ваш сад? – как можно более безразлично протянула я.
Боровичок взглянул на меня из-под шляпы. Глаза его были цвета засохшей горчицы и почти утонули в морщинах темного лица. Но он словно ждал, что кто-то хоть из вежливости или скуки, заинтересуется его садом.

— Там, — махнул он назад ручкой. – Издес!

Сообразив, что «там» и «здесь» для него понятия тождественные, я робко попросила:

— А можно посмотреть? Все равно ведь стоять еще неизвестно сколько.

Боровичок посмотрел на меня удивленно и благодарно. На мгновение мне показалось, что историю под девизом «все пропаль» он рассказывал уже не в первый раз. Бог его знает, сколько людей в течение этих «стенодождливых» дней пережидали под навесом потоки воды. И вынуждены были слушать историю о «погибшем саде». И скорее всего отмахивались от нее, как и от о самого рассказчика, как от чего-то бессмысленного и нудного.

Сад, вернее, пришкольный участок оказался в двух шагах от навеса. По сути этот навес был большим козырьком, невесть как сооруженным над частью глухого забора, ограждающего участок.

Он действительно был жалок. Повсюду валялись сломанные ветки, размытые с корнями травы, разметанная кипарисовая хвоя, разорванные листья. Все это утопало в грязи, которая до этого была плодородной унавоженной почвой. Но самое несчастное зрелище представляли розовые кусты. Плотно прижатые к земле, почти лишенные листьев, они были похожи на изнемогших путников, в отчаянии царапающих бесконечную дорогу.

Позади снова прошелестело: «Все, все пропаль» и в шелесте этом была безнадежность.

Дождь шел, но уже слабее чем раньше. «Если через пять минут не обрушится с новой силой, то можно потихоньку идти домой. Значит, уже стихает на сегодня», — смекнула я и безотчетно сделала шаг вперед.
Передо мной наполовину ушедший в грязь лежал маленький розовый куст.

 Видно было, что он только начал разрастаться и покрываться листьями. Сейчас они были густо облеплены грязью. Я осторожно, чтобы не сильно испачкаться, потянула к себе одну из веток. На ней было всего пять листьев, сморщенных, жалких, но почему-то все как один устремленных вверх и изогнутых как бока крохотной чаши. Словно несколько человек в едином порыве сложили ладони лодочкой, оберегая нечто очень важное и хрупкое.

И внутри этих сморщенных, почерневших от нескончаемого дождя листьев действительно было бесценное чудо. Крошечный острый бутон, живой, не надломленный! В прорези тугих зеленых лепестков виднелась тончайшая розовая полоска – значит скоро явится миру юная красавица в розовом платье!

Я потянула к себе еще несколько веток теперь уже других кустов. На некоторых из них точно так же страшные, почерневшие листья сложились лодочкой, оберегая маленькие бутоны с пока еще спящими в них красавицами в вишневых, белых, лимонных, оранжевых и сиреневых платьях.

— А вы говорите: «все пропаль»! – сказала я и протянула Боровичку одну из таких веток. – Смотрите.

Он недоверчиво, словно не желая еще расставаться с унылым «все пропаль» поднес к глазам ветку, потом вторую, третью, напряженно вглядывался и вдруг распустил все морщины на темном лице, расцвел, словно еще неведомая миру коричневая роза.

— Ай, дай Бог тебе счастья за такую весть, ай, добрая судьба занесла тебя, дочка, сегодня сюда, — забормотал он вновь на родном языке и это было началом бесконечного, теперь уже счастливого монолога, краткий смысл которого был в том, что высшие силы всегда будут милосердны и вступятся за тех, кто старается жить по совести, не имеет в душе злых помыслов и работает для радости и красоты.

За монологом мы совсем не заметили, как дождь совсем ослабел, выдохся и теперь на землю падали уже редкие капли. Небо, словно красивая капризная женщина, закатило истерику с бурным плачем, но теперь устало рыдать и лишь иногда судорожно всхлипывало. Но вскоре и этим всхлипываниям пришел конец, и на грязи, в которую мы с Боровичком ушли по щиколотку, появилась тонкая бледно-золотая полоска – несмелая улыбка солнца. Оно сразу же скрылось за еще плотными тучами, но тут же появилось снова – легло широкими полосами на изгвазданную землю, лежащие на ней розовые кусты и прибитую траву.

— Все пропаль? – улыбнулась я.

Боровичок улыбнулся в ответ и мне показалось, что так, наверно, улыбалось бы само счастье – смущенно и светло.

— Нет, — тихо ответил он. – Будут жить. Приходи сюда, дочка, через десять дней. Самые красивые розы для тебя соберу. Такого сильного дождя уже наверно, не будет. Приходи через десять дней, они все расцветут.

Боровичок оказался прав – после 20 июня дожди стали убывать и вскоре совсем прекратились. Но мне не удалось прийти туда снова. Вначале было некогда, потом – тоже некогда, затем – как всегда некогда, а после, наверно и незачем. Сейчас на этом месте давно уже возвышается другая постройка. И только в памяти моей будет вечно цвести благоуханный розовый сад, который мне довелось увидеть неприглядным и жалким  Но каких только чудес не бывает под солнцем?.. И последние становятся первыми, и дивно расцветают мертвые сады, и «все пропаль» сменяется на «будем жить».

Каких только чудес не бывает под солнцем!..