2. Больше обязанностей, опасений и вопросов

Бар Мицва

Важной вехой на пути Леона был день, когда он в тринадцать лет, как все другие еврейские мальчики, стал «сыном Заповедей» и начал сам исполнять свой религиозный долг и обязанности. Обрезание, которому подвергаются все еврейские мальчики, даруют им только привилегию вступления в Завет Авраама, в который Бог вступил с патриархом задолго до появления Закона.

В виду того, что обязанности по отношению к Божиим заповедям весьма важны, Леону естественно пришлось пройти соответствующую подготовку, чтобы, закончив нужный курс наставлений, он мог сам с личной убеждённостью признать авторитет Святой Торы.

Тринадцатилетний возраст, установленный раввинами, как возраст духовной зрелости, соответствует числу статей (13) в религиозном кредо, красноречиво выраженном Даниилом Бен Иудой, римским поэтом в поэме «Ягдал». Эта поэма была переложена в нескольких вариантах на музыку и сделалась одним из благороднейших гимнов в литургии синагог.

Став «Бар Мицва» (сыном Заповедей), Леон получил филактерии (тефилин) для надевания каждое утро перед утренней молитвой. Филактерии видимо свидетельствовали о том, что он «привязан» к Закону. Вступив в синагогу, он был включён в число «Миниан» в поклонении собрания, в котором никогда не должно было быть менее десяти человек. Раввины объяснили это число тем, что когда Авраам умолял Бога о пощаде Содома, в нём должны были быть хотя бы десять праведников (Бытие 18:32). Основываясь на этом месте Писания, еврейские общины поддерживают десять старцев для постоянного присутствия в синагоге.

Библия ничего не говорит о филактериях, но раввины, подчёркивая букву Второзакония 6:8, истолковали её по-своему: «И навяжи их (слова) в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими», что просто значило: «Помни Божий Закон постоянно и поступай по нему».

Для воплощения своего толкования раввины изобрели две малюсенькие коробочки (2×4 квадратных дюйма), сделанные из кожи чистого животного. Коробочки делятся внутри на четыре пазухи, в которые кладутся четыре места Писания: Второзаконие 6:4-7 и 11:13-21, Исход 13:2-10 и 11-16. Другой почтенный раввин, по имени Яков Бен Меир (Там), посоветовал поместить места Писания в обратном порядке, поэтому раввины надевают обе коробочки.

Написанные на пергаменте «софером» (книжником), эти места Писания запечатываются в пазухах коробочек, и рядовой еврей даже не знает их содержания. Коробочки привязываются кожаными ремнями по одной на лоб и наверх левой руки ближе к сердцу. Та, что на лбу, носит первую букву «Шин» от «Шаддай» (Всемогущий). Узел ремней «Ретсуа», которым прикрепляются филактерии, делается в виде двух других букв тех же атрибутов Бога. Ремень, которым семь раз обвязывается левая рука, символизирует слова из Второзакония 4:4: «А вы, прилепившиеся к Господу, Богу вашему, живы все доныне». Тот же ремень обматывается три раза вокруг среднего пальца, причём каждый раз нараспев повторяются слова: «И обручу тебя Мне навек, и обручу тебя Мне в правде и суде, в благости и милосердии» (Осия 2:19).

Когда Леон стал «Бар Мицва» (сыном Заповедей), его позвали читать Тору в первую же субботу, что считалось огромной честью. Перед началом чтения он произнёс благословение: «Благословен Ты, Боже, за то, что избрал нас из других народов и дал нам заповеди. Благословен Ты, наш Бог и Даятель истинной Торы». В конце чтения он произнёс другое благословение: «Благословен Ты, Иегова, Бог наш, давший нам истинную Тору, и насадивший среди нас вечную жизнь».

При полученных привилегиях, Леон вполне сознавал всю ответственность перед Богом и народом. Грехи, за которые до этого отвечал его отец, теперь зачитывались ему. Навсегда незабываемыми остались слова отца, произнесённые перед развёрнутой Торой: «Благодарю Тебя, Боже, за то, что Ты освободил меня от ответственности за грехи моего сына».

После этих слов отца Леон произнёс молитву: «Боже мой и моих отцов, в этот торжественный, священный день, отмечающий мой переход из отрочества в мужество, я смиренно поднимаю свой взор к Тебе и заявляю со всей искренностью и правдивостью, что отныне буду соблюдать Твои Заповеди и понесу полную ответственность за свои поступки в отношении Тебя. В раннем младенчестве я был введён в Твой завет с Израилем, а сегодня я снова вступаю в члены Твоего избранного собрания, как его активный и ответственный член, чтобы всегда и перед всем народом провозглашать Твоё святое имя».

Этот день праздновался особенным образом в кругу родных и друзей. Снова Леона осыпали подарками за его Талмудскую речь, т.н. «Дераша». Речи некоторых раввинов на этом празднике подчёркивали важность религиозной зрелости, и торжественность такой ответственности ещё больше отягощала сердце молодого Леона. Он прекрасно знал, что помимо 613 Библейских заповедей (мицвот), содержащихся в Торе по подсчётам раввинов, были ещё их, раввинские, бесчисленные предписания и постановления, которые тоже нужно было строго и тщательно соблюдать, потому что у них они ставились выше заповедей Торы.

То бремя, то тяжкое иго, которое было возложено на плечи Леона, может быть вполне оценено и понято только теми, кто сам принадлежал к той же линии, тому же священническому роду. Жить по предписанным стандартам было просто невозможно. Даже молитва, хотя и считалась насущно важной, была тоже бременем. В будние дни нужно было обязательно трижды в день — утром, в обед и вечером — читать длинные молитвы из молитвенников. Но ещё длиннее были молитвы в субботу и в праздники, не говоря уже о торжественных периодах покаяния, так называемых «Ямам Нороим», включавших «Рош Хашана» и «Йом Капур» (Новый Год и День Искупления). Будучи религиозным евреем, Леон благоговейно повторял ежедневно своё кредо с исповедями веры в пришествие Избавителя Мессии: «Верую полною верою в пришествие Мессии. Если Он и замедлит, я, тем не менее, буду ежедневно ожидать Его пришествия».

Помимо ежедневных молитв, Леон был обязан чтить Бога сотнями благословений в день, произнося так называемые «Меах Берахот». Короткое благословение он должен был знать наизусть про запас, чтобы быть готовым к любому случаю. Для питья воды и принятия в пищу какого-нибудь фрукта, было два разных благословения.

Также и для обычных и необычных, приятных и неприятных случаев жизни, при громе и молнии, буре или аварии и т.д. были разные благословения. Молитва считалась также заменой жертвоприношения, которого ни один еврей не мог приносить вне святилища. Поэтому вместо жертвы он говорил: «Да будет слово уст моих приемлемым для Тебя, наш Бог, будто я действительно принёс всесожжение, жертву за грех» и т.д. Это было основано на словах пророка Осии 14:3: «Возьмите с собою молитвенные слова и обратитесь к Господу; говорите Ему: ‘отними всякое беззаконие и прими во благо, и мы принесём жертву уст наших».

Леон Исаак относился очень серьёзно к ежедневным молитвам, в которых подчёркивал исповедание грехов и злых наклонностей (Йецер ха-Рах), бия себя в грудь и выразительно произнося каждый написанный грех, хотя бы он даже никогда не совершал его. Единственным светлым пятном во всем этом религиозном упражнении и повторении молитв были места Писания, которые говорили о пришествии Мессии, восстановлении Иерусалима и Храма и возвращении на святую Землю.

Леон любил петь песни Сиона и повторять «Шемонэ Эсрэ» (восемнадцать благословений): «Воструби великой трубою о нашем избавлении и освобождении. Подними знамя для сбора нас из изгнания. Собери нас со всех концов земли и приведи в нашу землю; возврати в город, город Иерусалим, для жизни нас в нём, как Ты обещал. Отстрой его в наши дни, как вечное строение, и утверди престол Давида, раба Твоего. Ускорь расцвет потомка Давида, Раба Твоего, и да будет рог Его возвышен Твоим спасением, потому что мы взываем к Твоему спасению весь день и надеемся на избавление».

Однако все эти религиозные обряды и молитвы не приносили Леону удовлетворения. Большинство из них вызывали сожаление, покаяние, плач над разрушением Святилища и удалением из него «Шекина-Славы» из-за грехов народа. Сильное впечатление производили на Леона ночные молитвы-вопли отца: «Горе мне, потому что Храм наш опустошён и Святая Тора сожжена со Святилищем. Горе мне из-за убиения праведных мучеников, из-за того, что Его великое Имя и святые Заповеди были в поношении. Горе мне ради страданий во всех поколениях, ради поражения благочестивых отцов и матерей, пророков и праведников, тех, кто в раю. Горе мне из-за страданий Мессии, потому что наши грехи причинили их и наши преступления отодвинули время искупления нашего. Наши беззакония удерживают от нас благо. Горе детям, которых прогнали от Отцовского стола. Хотя прошли века со времени разрушения Храма, я считаю, что это было в мои дни».

Студент Торы

Согласно постановления столпов древней раввинской власти относительно изучения священного Писания, Леон, как студент раввинской науки, был обязан отдавать треть своего времени на изучение «Мишны» (самого раннего раввинского комментария), одну треть на изучение «Гемары», включая «Халаха» и «Агада» (Талмудская классика) и одну на изучение Библии. Эта литература настолько обширна и глубока, что раввины называют её «Ям ха-Талмуд» (Талмудский океан). Леон был брошен в этот бушующий океан по причине поставленной перед ним цели стать хорошо эрудированным и учёным во всех строгих правилах и ритуалах. Все эти занятия должны были вестись на подлинных языках: Библия на древнееврейском, Тар-гумим на арамейском, а книги Талмуда на халдейском.

Учившие Леона Талмуду были очень ревностными, старой школы, и ему было нелегко удовлетворить их амбиции, но прогресс должен быть во что бы то ни стало. Каждую субботу после обеда отец экзаменовал сына, а в его отсутствии — какой-нибудь назначенный заместитель. Леону нужно было удовлетворять все прихоти и фантазии экзаменаторов и терпеть их софистику в вопросах и испытаниях. Пронизывающее око честолюбивых учителей следило за каждой процедурой во время этих испытаний, и горе тому ученику, который на чём-нибудь споткнётся. Помимо упрёков, на него оказывался ещё более интенсивный нажим.

Один экзамен Леон помнил всю жизнь. Ему пришлось предстать перед старым и очень известным раввином Шмуэлем. Этот милый старик забыл, что перед ним стоит по сути мальчишка, и ожидал от него ответов на все свои вопросы. Учитель, в чьём присутствии вёлся экзамен, чувствовал себя униженным, потому что ученик не оправдывал ожиданий. На следующей неделе он возложил ещё более тяжёлое бремя на плечи Леона.

Для того, чтобы буквально исполнить слова из Писания «Рассуждай о нём (законе) день и ночь», Леон должен был начинать свои занятия ещё на заре, когда ночь и день сливались в одно целое. Так как вставать так рано молодым людям всегда нелегко, Леон договаривался каждый месяц с ночными сторожами, прося будить его ещё до рассвета, но чтобы не беспокоить родителей, он придумал трюк: сторож тянул за верёвочку, один конец которой был привязан к большому пальцу ноги Леона, а другой вёл наружу за окно дома. Этот метод срабатывал, и Леон мог тихонько покидать дом и не опаздывать на свои занятия.

В плену суеверия

В своём рассеянии далеко от родной земли, которая была базой для исполнения его религиозных обязанностей, еврей не обладает средствами соблюдения заповедей, как это предписано в Законе. С тех пор, как разрушен Храм, он впал в полную зависимость от своих раввинов и их толкований Священного Писания. От данного Моисею Божественного Закона осталась только оболочка, но и та начинена раввинской «начинкой» из всяких суеверий. О таком почитании Господь сказал через пророка Исайю: «Сердце же его далеко отстоит от Меня, и благоговение их предо Мною есть изучение заповедей человеческих» (Исайя 29:13). Об этом жалком духовном состоянии сожалел от имени Бога и другой пророк: «Два зла сделал народ Мой: Меня, источник воды живой, оставили и высекли себе водоёмы разбитые, которые не могут держать воды» (Иеремия 2:13).

Вместо Божией праведности, укоренилась само-праведность, предания и суеверия, и вместо Божественной истины, вместо любви к Богу и благоговения перед Ним — рабство и страх перед Богом и перед смертью и жизнью. В результате появился страх перед мертвецами и всякого рода духами. Суеверие преобладает по сей день главным образом среди раввинских ортодоксальных евреев.

Эти страхи и опасения обуревают ум и сердце особенно под вечер и ночью. Синагоги вызывают сердечный трепет у всех, кто проходит мимо них в полночь или в предрассветные часы. Множество рассказов о духах и привидениях связаны именно с синагогами, словно души умерших, которые при жизни пренебрегали своей религиозной жизнью, собираются здесь по ночам на молитвенные собрания и для исполнения обрядов и церемоний. Суеверное поверье говорит, что в случае, если число этих мертвецов не достигнет десяти, нужного числа для общей молитвы и чтения Свитков Торы, они могут причинить внезапную смерть прохожему просто ради того, чтобы получить нужное число душ в своём собрании. Это особенно угрожает священнику, чьё присутствие незаменимо при чтении Свитка перед собравшимися духами.

Будучи молодым священником, Леон всегда с трепетом проходил мимо синагоги в ночные часы. Для предохранения его от возможного убийства дед посоветовал применять на пути домой одну кабалистическую формулу и повторять Псалмы 91 и 106:13-14. Другим видом защиты по совету того же деда был застеклённый пятисторонний фонарь с нарисованной на каждом стекле звездой Давида.

Получение светского образования

Укоренившись в раввинской науке, Леон мог позволить себе, наконец, заняться светским образованием. В раввинской школе умственные способности и прилежание помогали ему идти в ногу с остальным классом не только по религиозным предметам, но способствовали успешному усвоению других наук. Леон любил географию, историю и физику и был весьма увлечён иностранными языками. Естественно, такие занятия требовали жертв и отказа от чего-то другого, особенно от драгоценного сна, и так уже сокращённого до минимума. Слова «упорный труд» сделались девизом Леона.

Вопросы

Раввины прекрасно знали, почему они запрещали задавать некоторые вопросы на Библейские темы. Чем больше еврей старался исполнить церемониальный закон, предписанный в Ветхом Завете, тем больше возникало у него вопросов и трудностей и тем меньше было духовного удовлетворения. Церемониальные суррогаты истины становились в их жизни всё более бессмысленными и пустыми. Ревность по Богу, желание угодить Ему умножением количества молитв, постов, добрых дел и многими другими путями оставляли душу голодной и её жажду не утолённой. Вся еврейская религия основана на прошлой славе и совершенно лишена того, что могло бы облегчить душевные муки сегодня. Бедные религиозные евреи были лишены сути своей мессианской надежды.

Всё это множество неотвеченных вопросов начало беспокоить Леона. Среди них были такие: «Почему все без исключения евреи должны страдать как нация? Не должны ли праведные «Тцадиким» и «Хасидим» быть исключены из общего страдания? Наш народ, в своём большинстве, в сравнении с периодом пророков и храма, более верен Богу, чем когда-либо раньше. В Израиле нет настоящего идолопоклонства. Почему же нынешнее рассеяние длится дольше, чем все прежние?»

Эти и другие вопросы мучили Леона, потому что он не находил на них ответов ни у раввинов, ни у отца, ни в доступной ему раввинской литературе. Единственной причиной такого длительного рассеяния в ответах раввинов было: «Мы согрешили против Бога, и Он ждёт, пока мы станем лучшими евреями». Это часто повторяется в общих молитвах, «Унипней ха-лусину», во время торжественных праздников Нового Года (Рош Хашана) и Дня Искупления (Судного Дня — Йом Кипур).

Однажды друг Леона по семинарии, некий Б., открыл ему свою тайну, что он читает труды «Кури», т.н. «Мор Иерохим» и другие философские книги, которые открывают ему глаза на разные аспекты религии и дают больше удовлетворения душе. Он пригласил Леона присоединиться к нему и предложил вместе изучать книги пророков.

Хотя с одной стороны можно было понять, почему некоторые столпы ортодоксального еврейства требовали сторониться упомянутых книг, которые они за «иной характер» называли «Сфорим Хитцоним», Леон не мог понять, почему нужно было пренебрегать так-же и пророческими книгами. Он знал об указе не размышлять над ними, потому что они притягивают, к. чему раввин Соломон бен Итцхак Раши прибавил слово минут — еврейское сокращение слов, означающих, что такие рассуждения влекут к принятию веры в Иисуса из Назарета, но он не знал, что именно в них притягивает, и если они часть Божьего Слова, он был обязан познакомиться с ними поближе.

Зная о благочестивом и благодушном характере своего друга и его глубоком знании Талмуда, Леон, в конце концов, присоединился к занятиям с ним и раскрыл для себя широкое поле с необъятным простором для мысли. Вскоре он втянулся в пророческие книги и их мессианские предсказания, которые наводнили его голову массой новых вопросов.

Таинственная книга

Один из учителей Леона по нерелигиозным предметам нашёл в нём интересного собеседника и сделал его своим другом. Всё чаще и чаще он говорил о современных идеях и более продуктивном и полезном будущем, чем профессия ортодоксального раввина. Однако неизвестно почему он так и не посоветовал Леону ничего конкретного. Когда учитель уехал, с первой почтой от него пришла странная книжка на еврейском языке в очень красивом переплёте. В приложенной записочке учитель советовал Леону тайно прочитать книжку и никому не говорить о том, что он её читал. Никаких других объяснений не давалось.

Книжечка называлась «Брит Хадаша» — Новый завет. Он был действительно новым для Леона. Читая первую страницу, он недоумевал о секретности, о которой предупреждал его учитель, не понимая, для чего нужна была такая осторожность. Слова «Авраам родил Исаака и Исаак родил Иакова» были старой знакомой с детства историей. Решив, что его друг учитель разыгрывает его, подсунув ему религиозную книгу, Леон пошёл к своему другу Б. и показал её ему. Хорошо начитанному Б., эта книга тоже показалась загадкой, и он оставил её без внимания. В те дни настоящее имя Христа не произносилось евреями вслух и не упоминалось в раввинской литературе. Отдельные брошюры иногда упоминали «Ишу», употребляя более кощунственное название «Толи» (повешенный). Новый Завет никогда не распространялся среди евреев, и поэтому понятно, почему ни название книги, ни её начало ничего им не говорили.

Новое открытие

Любопытство Леона к новой, полученной от друга-учителя книге и совету хранить её в секрете, возрастало с каждым днём. Книга стала своего рода «запретным плодом». Когда он открывал её страницы, чтобы тут и там взглянуть на них, его внимание привлекли слова в пятой главе Послания Апостола Павла к Римлянам, странные слова, поразившие его как удар молнии: «оправдание верою», «мир с Богом», «доступ к благодати», «радость», «надежда», «слава». Сделав это открытие, Леон помчался стремглав к своему другу Б. Совместное чтение восьмой главы Послания к Римлянам открыло новый, неведомый мир и вызвало бурю противоречий в душе. Как совсем по-другому всё это звучало, чем талмудское учение раввинов! Содержание этой интересной и новой книги возбудило желание продолжать её изучение. Внезапно Леон понял, почему с этой книгой обращались с такой осторожностью, и решил уделить один поздний час в неделю для её изучения. Из седьмой главы он узнал, что автор пишет к тем, кто изучал и знал Тору, тем, кому она известна на еврейском языке, потому что он пишет: «…ибо говорю знающим закон» (Римлянам 7:1).

Взрыв преследования

Вскоре по всему городку поползли слухи, что самая ужасная книга о «Толи» ходит по рукам среди раввинской молодёжи. Старший раввин С. издал указ для провозглашения во всех синагогах и талмудских школах, требующий немедленной отдачи ему опасной книги, которую он назвал «Трейфе Поссул». Леон догадывался, что речь идёт о его книге и не понимал, каким образом раввины узнали о ней. Так как название книги не упоминалось в указе и никаких других признаков её не было названо, Леон ожидал дальнейшего развития событий. Однако проходили дни, и никто не откликался на воззвание старшего раввина. Тогда он повторил своё воззвание с большей настойчивостью и добавил, что он уверен, что те, кто будут читать эту книгу, впадут в «шмад» (слово, которым называли обманщиков и язычников).

Весь город повергся в панику. Раввин требовал принести к нему все «Сфирим Китсоним» (книги, не имеющие применения у раввинов). Некоторые родители, не разбираясь в этом вопросе, приносили ему раввинские и другие школьные книги, но той книги, которую он искал, не было среди них.

Когда его спросили, откуда он узнал о том, что книга есть среди молодёжи, раввин ответил, что он получил письмо о том, что самая опасная книга, которой пользуются «Мешамудим», была прислана одному из юношей общины, но он не знал в точности, как называется книга и кому она была прислана.

Теперь Леон и его друг Б. знали вне всякого сомнения, что книга, которую искал раввин и весь городок, была у них в руках. Отдать её раввину было не так-то просто, потому что это было бы равносильно добровольной отдаче себя на всеобщий позор. Уничтожить книгу — означало бы нагнетание, охватившей многих жителей городка, паники, а послать её раввину по почте — было бы трусостью.

Раввин пригрозил, что если заклятая книга не будет сдана ему, гнев Божий посетит всю общину, а беременные и молодые матери, и дети погибнут. «Я не успокоюсь до тех пор, — сказал он, — пока книга не будет уничтожена у меня на глазах».

Так как ничего больше нельзя было сделать для успокоения плачущих матерей, растерянных отцов и возмущённых ревностных раввинов и старшин общины, Леон и его друг Б. решили отнести раввину книжку и рассказать ему, каким образом она попала им в руки и что её содержание всё ещё чуждо им, хотя они «немножечко» и почитали её.

Исполнив своё намерение, Леон и его друг попали ещё в большую беду. Им не дали шанса объясниться и оправдаться. В своей ярости раввин приказал немедленно швырнуть книгу в огонь, не позволяя никому прикасаться к ней, дабы не оскверниться. Он велел бросить книгу в пламя под чтение слов из Второзакония 13:5 «И так истреби зло из среды себя».Б. попытался спасти красивую обложку книги и хотел вырвать страницы из неё, но прислужник раввина дал ему звонкую затрещину, и вся книга полетела в огонь. О победе над книгой было немедленно объявлено во всех синагогах, но волнение продолжалось, потому что владельцы книги оставались всё ещё членами общины. Против Леона и его друга Б. поднялась неописуемая буря гонений, которая долго не стихала.

Странное вмешательство

Несмотря на большое уважение к родителям Леона, голосованием собрания было решено исключить его из «Штебель» — специального зала для богослужений благочестивых хасидов, — членами которой были Леон и его отец. Совершённый Леоном грех считался позором всему племени. Никто из тех, кто помог бы Леону в любом другом случае, не решился заступиться за него теперь, хотя все любили его. Но вдруг произошло нечто неожиданное. В одну из суббот, когда община собралась на богослужение, в синагогу пришла группа молодых евреев из другой касты и потребовала отмены наказания, заявив: «Мы не уйдём отсюда и не позволим вам вынуть свиток Торы для чтения до тех пор, пока вы не восстановите членство сыну Елеазара, священника».

Вожак группы, человек влиятельный, добился успеха в этом деле, и членство Леона было восстановлено. Отец и сын могли опять быть вместе в синагоге и специальном зале хасидов.

Тем не менее, более ревностные знатоки раввинской науки продолжали выступать против Леона и его друга Б., и оба должны были терпеть унижения, упрёки и гонения.

Упавший на семью позор причинил немало страданий матери Леона, которая, несмотря ни на что, осталась преданной своему первенцу, сыну её надежды, что для него было огромным утешением. К великому удивлению Леона, обличение отца по возвращении домой оказалось не таким строгим, как он ожидал. Он отнёсся весьма мудро и благосклонно к эпизоду с книгой и не придавал ему слишком много значения. Его возмущение и протест были направлены против тех, кто посмел так унизить его, отца, своим несправедливым осуждением сына. Со стороны отца это было мудро, и Леон был действительно благодарен ему за это.

Ради безопасности сына отец решил переехать в другой город. Перевозя всю семью, он не только увозил Леона из создавшейся обстановки, но и устраивал новое гнездо для всех своих домочадцев. На новом месте Леону было легче продолжать свои раввинские и светские занятия. Те успехи, которых он до сих пор достиг, подстёгивали его на большие и ускоренные достижения в области образования, но зоркость отца, следящего за всеми его сообществами, казалась ему иногда излишним перегибом. Отец хотел знать всех товарищей и коллег сына в городе. Это было уж слишком похоже на недоверие и возмущало Леона.

Такое возмущение было типичным для всех молодых людей, находящихся под зорким глазом родителей. Но у отца были причины для недоверия. Леон тайно переписывался со своим другом Б., от которого он, к сожалению, узнал, что тот, получив раввинский диплом, решил не принимать места в какой-нибудь общине, потому что этот шаг противоречил бы его нынешним взглядам. Леон понял, что интерес его друга к «запрещённой книге» был более, чем простым любопытством.

Новый друг

Среди студентов раввинской школы в городе В. был юноша по имени Самуил. Он был сыном уважаемых в городе родителей, был исключительно талантлив, начитан и возрастом чуть-чуть старше Леона. Самуил был высоко интеллигентным юношей и более прогрессивным, чем было известно о нём в его кругах. Леон нашёл в нём друга по сердцу своему и получил полное одобрение отца. Оба юноши любили игру на скрипке и часто играли вместе, но только в совместных занятиях обнаружилось, что взгляды Самуила были близки к взглядам покинутого Леоном в родном городе товарища Б., проводившего немало времени за изучением «других вещей». Это обстоятельство ещё больше сблизило молодых людей.

Говоря однажды с товарищем о книгах, Леон коснулся своего знакомства с «уникальной книгой», на что Самуил ответил, что у него тоже есть одна «очень редкая книга». Любопытство Леона было возбуждено, и он начал просить товарища показать ему свою «редкую книгу». Долгое время Самуил не поддавался уговорам Леона, но однажды согласился принести книгу на их следующую прогулку в лесу. Приподняв полу пальто, Самуил позволил Леону бегло взглянуть на неё, но этого было достаточно. Леон сразу же узнал в ней «Брит Хадаша». Выражение на лице Лео– на выдавало его знакомство с книгой, и оба решили рассказать друг другу, каким образом они познакомились с нею. Леон первый рассказал о своей встрече с этой книгой и произвёл сильное впечатление на Самуила, но тот факт, что книга снова была перед ним, вызвал трепет в сердце Леона, и он задрожал от страха. Он чувствовал, что происходит что-то, над чем он не имеет никакого контроля, что-то роковое…

Ещё более волнующим был рассказ Самуила о том, как он получил свой «Брит Хадаша»: «Один мой знакомый встретился в поезде с одним евреем. В разговоре обнаружилось, что этот еврей верил в «Него», в того, кого мы называем «Толи». И не просто верил в Него, но верил, что Он и есть Мессия Израиля. В дальнейшем разговоре он приводил такие доводы и верные доказательства из пророческих книг, что мой знакомый, будучи весьма религиозным и начитанным в раввинском богословии человеком, настолько сильно заинтересовался этим предметом и изучением запретной книги, что верующий в «Толи» спутник подарил её ему. Он начал сравнивать её с Библией, мессианскими обетованиями, историей и убедился, что этот человек представил ему истину.

Мой знакомый поделился со мной своими новыми убеждениями, говоря, что мы, евреи, совершили роковую ошибку, отвергнув Того, Кто был обещанным Мессией, по имени Иешуа, Которого ревностные вожди нашего народа из зависти предали в руки язычников, которые распяли Его на кресте как преступника, и таким образом Он сделался «Толи» (повешенным)».

При этих словах на глазах Самуила выступили слёзы. Он остановился, но потом с новым сильным чувством рассказал о дальнейшей судьбе своего знакомого: «Заметив перемену в сыне, отец прозревшего еврея начал жестоко преследовать его. Он пытался уничтожить книгу, а сын всеми силами защищал её. Но в конце концов книга была порвана и оставалась без переплёта, а мой знакомый бежал из дому и никто не знал, куда он убежал. Через несколько месяцев я получил от него письмо из одного города в Англии и маленький пакетик, в котором была эта книга. В письме, помимо другого, говорилось следующее: «Я очень дорожу этой книгой. Она открыла мне духовные очи и помогла найти моего Спасителя. Посылаю её тебе».

Почему-то Самуил просил Леона не упоминать больше эту книгу. Он дорожил ею как реликвией и подарком от друга, но хранил её в тайне. Несмотря на то, что он был хорошо знаком с её содержанием, оно не коснулось его сердца, как можно было предположить.

Леону очень хотелось почитать эту книгу, потому что то, что он когда-то прочитал в Послании к Римлянам, вызвало в нём желание узнать больше, но всё было напрасно. Он не мог нигде достать эту книгу во дни, когда работа Еврейских Миссий, особенно в Российской Империи, была пока ещё только в зародыше.

Новые пути

Постепенно новый свет начал проливаться на жизнь Леона. Из переписки со своим другом Б. он узнал больше о причинах, почему тот решил не преследовать карьеры раввина. Это встревожило Леона, но не изменило направления собственных занятий, и он продолжал раввинское обучение, хотя в своём окружении видел много разочарованных студентов, сожалевших о массе напрасно затраченного на такие занятия времени.

Новый друг Леона, Самуил, познакомил его с группой «Маскилим» (прогрессивных интеллектуалов) и с «Ховевей Тцион» (возлюбившими Сион). Несмотря на то, что их занятия были довольно безобидными, просветительными, направленными больше на возрождение еврейского языка и репатриацию еврейского народа на Святую Землю их отцов, оппозиция со стороны ревностных раввинов-фанатиков была повсеместной. Они изо всех сил старались искоренить это молодое движение.

Президентом этого общества был некий П., врач и крупный учёный, и таким же был д-р Б. — его секретарь. Членами была группа избранных серьёзных интеллектуалов, действительно посвящённых общему делу. Одной из целей было содержание просветительного центра с бесплатными высшими курсами для еврейских студентов для подготовки их к университету. Такая возможность учиться для молодых евреев в тогдашней России имела огромное значение, потому что все они страдали от государственных ограничений, налагаемых на всех евреев.

Знание Леоном иностранных языков было радушно встречено этим обществом, и он вскоре вошёл в редколлегию, издававшую напечатанную на гектографе газету «Заря».

Воодушевлённый президентом общества, доктором П., и другими членами группы, Леон начал готовиться к карьере фармацевта. Он тоже был убеждён, что от раввинской карьеры следует отказаться, хотя для него она была многообещающей. Это решение встревожило и разочаровало родителей Леона и других его родственников и друзей. После неприятных споров в семье Леону пришлось покинуть родной дом.

Самым подходящим местом для достижения новых целей Леона была Варшава, столица Польши, находящейся тогда под властью Российской Царской Империи. Находясь под властью России, Польша всё ещё пользовалась некоторыми автономными привилегиями, и ограничения для евреев были значительно слабее, чем в России. Только тут евреям разрешалось селиться большими общинами, и только тут им давалась возможность обретать свободные профессии в местных университетах.

Покинув домашний уют родной семьи, оказавшись без забот и обязанностей перед кем бы то ни было, Леон нашёл, что свободная жизнь вовсе не легка, но предусмотрительность и добрые советы друзей помогли ему пройти эту фазу своей молодой жизни довольно безболезненно. Ему посоветовали взять курс бухгалтерии в деловом училище, что помогло ему, после обретения некоторой доли умения, зарабатывать достаточно средств на своё пропитание и кров. И всё же новые условия и новая среда требовали приспособления к ним. Правила и ограничения на новом месте тормозили прогресс Леона, и вообще вся эта борьба за существование оказалась труднее, чем он ожидал.