Глава 1

Миновав холмы, мы спустились к новой реке — куда шире и быстрее предыдущей. Бурливая и шумная, она несла свои воды в долину, питаемая ниспадающими с горы водопадами. А правее, покачиваясь на волне, приближалась широкая платформа парома. Скрипели закрепленные на столбах канаты, два дюжих работника изо всех сил вращали колеса.

Длинный худой пацан, стоящий на краю платформы, прямо у задранных вверх сходней, высмотрел на берегу красивую девчонку, каковой Евника, несомненно, являлась, присвистнул и подбоченился. В следующий момент тупорылая тушка парома уткнулась в берег и мостки с грохотом упали на песок. Я предусмотрительно взошел на борт особняком, приготовившись наблюдать увлекательнейшее зрелище. И не прогадал.

Лошади заняли отведенное им место, люди — отведенное им, и паром тронулся в обратный путь, забирая чуть вверх по течению. Пока напарники пацана добросовестно вертели рычагами, этот сачок вразвалочку направился к леди Евнике Виктории де Велин.

— Привет, красавица! Я вот подумал, зачем такой роскошной девице платить за переправу? Может, придумаем что поинтересней?

Мне стало смешно. Братишка, ты на себя в зеркало смотрел? Тебе лет-то сколько?

— Отвали, — осадила его Евника. — Я дала обет безбрачия.

— Ой ли? — похабно усмехнулся паромщик.

Евника поморщилась:

— Уж по отношению к таким придуркам как ты — точно.

Парень не обиделся, напротив — самодовольно ощерился и приобнял Евнику.

— Да ладно тебе, красавица.

— Убери руку! — Ее глаза недобро сверкнули. Я-то знал, чем оное могло грозить обидчику, но парень, на свою беду, с леди Евникой знаком не был и границы последствий не осознавал.

— Ой, какие мы недотроги!

— Еще раз прикоснешься, я из тебя самого недотрогу сделаю. — Евничка изобразила чарующую улыбку. И нежно положила руку ему на плечо… В ту секунду она отчетливо напомнила свою сестру. Потрясающее семейное сходство.

Паромщик сглотнул и отстранился. А я искренне пожелал, чтобы тот все же попытался не послушать ее совета. Уж очень захотелось посмотреть, что такое она имела в виду. Однако паромщик проявил благоразумность и ушел в уголок, грустить. Дождавшись противоположного берега, он молча, аккуратно по бортику, протиснулся к вороту, опускающему сходные мостки, и с деловым видом занялся рычагом, старательно не обращая внимания на пассажиров.

— Зачем ты так? Человек теперь утопится.

— Да плевать на него, — ответила Евничка и, обернувшись к паромщикам, пропела: — Пока, мальчики, не скучайте!

Она подхватила свой мешочек и ласково потрепала лошадиную холку.

— Пойдем, что ли?

Вместе с остальными пассажирами мы поднялись до торной дороги. На перекрестке основная часть народа свернула влево, мы же пересекли тропу и направились на северо-восток, к вырастающему из стены синего леса Лонгкольскому хребту.

Евника показала рукой вперед:

— Где-то там расположены Королевские каменоломни. Нужно их найти.

— Что за каменоломни? — поинтересовался я. — Почему королевские? Не слышал, чтобы на Сенааре обитали короли.

— Не всегда же у нас не было королей. Это очень старые каменоломни, старое название.

— Ясно. А нам туда зачем?

— Письма передать, кое-кого увидеть. Там, кстати, лошадей продадим.

— Гм, а что, больше их продать негде? — с сомнением спросил я. Местность уж больно дикая. Если в Королевских каменоломнях кто-то и живет, вряд ли они — местные короли конного дела.

— Там заплатят дороже всех.

Евника что-то тихонько мурлыкала себе под нос, настроение у нее было самое радужное. Мелодия вначале мне показалась неуловимо знакомой, но угадать ее не получилось, и я просто клевал носом, покрепче зажав уздечку. Пока девушка меня не окликнула.

— Эй! Хватит спать, почти приехали. — Она показала на образовавшийся в сплошном массиве зелени просвет. — Нам туда.

Мы повернули лошадей и заставили их двигаться шустрее. Минут за тридцать добрались до щербатой, словно с обломанной верхушкой, скалы, возле подошвы которой расположилась небольшая деревня — около двух десятков бревенчатых домишек и глинобитных мазанок, липнущих прямо к камню. Ни оград, ни плетней между ними не наблюдалось. На некоторых подобиях огородиков что-то росло, в целом картинка была вполне пасторальной. Даже стайка гусей паслась поодаль. Во дворе одного из домов горел костер, жарилась нанизанная на вертел свинина.

Нас заметили сразу, вышли встречать. Евнику приняли радушно, ее здесь знали. Меня же тактично оттеснили к ближайшей избушке, усадили во дворе за стол и наградили большой плошкой лапши со шматком разваренного до полного распадения на волокна мяса. И в целом окружили доброжелательной и навязчиво-гостеприимной опекой, старательно маскируя настороженность и недоверие.

К счастью, Евника быстро разобралась со своими делами и, пополнив запасы, разыскала меня. Ее сопровождали два молодых пацана. Один из них обрушил на землю внушительных размеров мешок с широченными лямками и тут же удалился, уводя наших лошадок, второй, на вид чуть моложе двадцати, остался.

— Познакомься, наш проводник. Тебя, кстати, накормили?

Я кивнул.

— Хорошо. Значит, можно идти. Вещи берешь?

— А у меня есть выбор? — Я взялся за ремень своего, к счастью, изрядно опустевшего рюкзака и несмело покосился на лежащий рядом мешочище.

— Не пугайся, он не тяжелый. Переложи что-то из него к себе, будет удобнее. И кстати… — Евника, присев на корточки, покопалась в его нутре и вручила мне новенькие ножны. — Держи!

— Ого, ничего себе, ты не забыла! Спасибо.

— Да не за что, подумаешь…

Она подцепила свой рюкзачок. Проводник остался налегке.

— Все, пожалуй.

Девушка тепло распрощалась с какими-то женщинами, раскланялась с похожим на узбека стариком, я взвалил на спину новоприобретенный ужас, и мы пешком покинули деревеньку.

Без провожатого в болотах позади каменоломен наше путешествие бы и завершилось. Под веселую болтовню куликов и задорный комариный звон. Шустрый прыщавый мальчишка вел нас по бездорожью, бодренько перепрыгивал с кочки на кочку, каким-то немыслимым способом определяя, куда можно, а куда нельзя ставить ногу.

Тропы под нами не было. Была жидкая хлябь, в которую я несколько раз чуть не провалился по пояс. Почва расходилась под ступней, не держала. У Евники дела обстояли получше — возможно, сказывалось то, что девушка была легче. Я занес ногу, перешагивая на очередной крохотный островок…

— Стой! — выкрикнул проводник.

Я резко остановился и — конечно — нога тут же проехалась по склизкой поверхности и погрузилась в воду. Евника расхохоталась. Ей-то что!

— Ну чего еще?! — возмутился я, чувствуя, как холодная вода стремительно заполняет ботинок.

— Ты хоть смотри, куда ступаешь!

Я посмотрел. Все точно так, как везде вокруг. Прямо из воды зеленовато-бурым ковром растет трава, в мелкой лунке копошатся головастики, над головой — звонкая туча мелкого гнуса, чуть вправо торчит пара камышин… Под ногой — вполне надежная с виду кочка.

— А куда я ступаю? Все было нормально, пока ты не заорал как резаный.

— Нормально? — передразнил меня проводник. — Ты цвет земли совсем не видишь? А хотя, откуда тебе.

Я на всякий случай ткнул в траву палкой, та вошла в дерн с легкостью рапиры. Теряя равновесие, я чуть не завалился вперед.

— Самая трясина. Один попадешь — и привет. Без посторонней помощи ни за что не выберешься, — прокомментировал пацан. — Внимательнее надо быть на болоте.

— Хорошо, буду, — огрызнулся я. Тоже мне умник малолетний.

Совесть легонько уколола, но я проигнорировал ее увещевания. Мог бы не издеваться.

— Далеко еще?

— Почти пришли. Еще с полмили. Сейчас болото кончится, не переживай. — Парень круто свернул вправо. — Сюда идите, здесь твердо.

Чем здесь было тверже, я не понял. Все та же хлюпкая грязь, такие же кочки, не поймешь, надежные или нет. Евника, использовав шест, легко перелетела через небольшую топь. Приземлившись на ноги, театрально раскланялась. Я не стал аплодировать. Поправив на плечах ношу, пошел в обход.

Мешок на спине и рюкзак на груди тянули одновременно назад, вбок и вниз. Было нежарко, но рука то и дело тянулась вытереть взмокший лоб.

Евника и проводник скрылись в зарослях осоки, я немного отстал. Перепрыгнул очередную лужу, сделал шаг… И, потеряв равновесие, опрокинулся на спину. Попытался встать, но снова поскользнулся и упал в воду. Нелепо замахал руками, пытаясь восстановить баланс. Нога нашарила дно, я начал выпрямляться и вдруг почувствовал, как увязаю.

Тьфу ты, самое время. Я бросил палку на дерн и уперся в нее рукой, вытаскивая увязшую ступню. Та сопротивлялась, ботинок за что-то зацепился. Дернул сильней, нога освободилась. В тот же момент хрустнул, ломаясь, шест, и я со всего маху грохнулся прямиком в трясину. Завозился, замолотил руками-ногами, пытаясь выровняться и занять вертикальное положение, заозирался по сторонам, ища, во что бы вцепиться. Вокруг не было ничего надежного. Даже пресловутой соломинки для утопающего.

Один попадешь — и привет.

— Эй, — окликнул я спутников. Пока негромко, не могли же они далеко уйти за какую-то минуту.

В ответ прокричала болотная птица.

— Эй! — позвал я громче.

Бульк! Ступня угодила в ямку, и я нырнул с головой, хлебнув горькой черной воды. Дернувшись всем телом, вынырнул на поверхность.

— Помогите!

Опять под воду. Рывок, глоток воздуха.

Рука уцепилась за дерн. Пальцы пропахали бороздки, но удержались. Я перевел дыхание и сделал усилие, чтобы взять себя в руки. Барахтанье только все ухудшит. Очень осторожно повернулся, подтягивая ногу, очень осторожно пошарил ею в поисках опоры. Кажется, что-то нашел. Фу-у!

Из осоки показались Евника с мальчишкой-проводником. Я дернулся, обнаруживая себя, вскинул руку.

— Эй! Я тут! Помоги…

Пальцы сорвались, и я плашмя ушел под воду. В нос и рот ударила жирная волна, мгновенно стало нечем дышать. Заложило уши…

В следующий миг что-то зацепилось за одежду и потащило вверх.

— Держи крепче!

— Держу я! Тяжелый…

Новым рывком меня выбросило на твердое. Евника опустилась рядом, по другую сторону упал проводник. Откашлявшись, я закрыл глаза, но пролежать смог недолго. От одежды несло вонью, а холодный ветер студил тело. В голове шумело, соображалось плохо. Ноги сами понесли прочь — хотелось уйти подальше от вонючей дряни. Все равно куда. Это от добра добра не ищут, а из зол всегда хочется выбрать то, которое меньше пахнет.

Правда, пахнет здесь везде одинаково.

Через семь шагов меня догнала Евника.

— Ты что, с ума сошел? Жизнь совсем не мила, да? Сказано же было, держаться вместе! Знаешь, как я за тебя испугалась… Вот сейчас ты куда попер? Еще раз хочешь провалиться?

— Умыться хочу.

— Где ты здесь умоешься? В болотной воде, да?

Я промолчал. А она добавила:

— Хотя, по правде сказать, не мешало бы. Ты бы видел свою физиономию… весь в грязюке, скользкий. Я тебя чуть не выпустила… Я, наверное, не лучше выгляжу, да? Потерпи, ладно… Выберемся — найдем, где отмыться.

Она на секунду прикоснулась к моему плечу.

— Пошли обратно. Только под ноги смотри.

Мы сделали по шагу, и Евника чуть не грохнулась сама, споткнувшись о корягу. Я едва успел ее подхватить. Рассмеявшись, мы вернулись на тропу.

Через полчаса болото кончилось. Проводник скинул подхваченный из жалости рюкзак.

— Все, пришли. Вам теперь вон до того пика, а потом все время через лес на север. Ну… я обратно?

Дорога, которую он нам указал, вела по изломанной каменистой местности с редкими клочками зелени. Действительно, лошадям тут не пройти. На каждой лощинке, каждом подъеме рисковали бы съехать и переломать ноги. Здесь пешком однозначно безопасней. Правда, не сказать, что проще.

Горный пик выделялся на закатном небе, подсвеченный покрасневшим солнцем.

— Может, до утра переждешь? Смотри, темнеет уже.

— Не-е, — протянул пацан. — Мы долго шли, потому что я обходные тропы искал. Я один быстрей назад вернусь. До темноты успею!

Хихикнув, нахаленок махнул нам рукой и убежал. Евника принялась разбираться в багаже, а я направился за водой — проводник, перед тем как уйти, заверил, что неподалеку точно есть ручей. Даже показал направление.

Ручей действительно нашелся. Разбрасывая ледяные брызги, я вымылся и простирал одежду. Натянув старательно отжатые и кое-как расправленные рубаху и штаны, немного прогулялся по бережку в одиночестве. Возникла мысль набрать дров на ночь, но с этим можно было повременить. А вернувшись к Евнике, почувствовал очередной за сегодняшний день укол совести. Пока я гулял, девушка времени не теряла. В одиночку она почти закончила разбивать стоянку. Палатка была готова, сухостой для костра наломан и свален в кучу.

— А я решила не ждать, смотрю, тебя все нет.

— Я постирался немного. Извини, что не помог с работой.

Она кивнула и полезла в мешок за кресалом. Я отобрал его и, сложив костерок, запалил трут. Становилось прохладно.

— Ничего, справилась. Минутку погреюсь и пойду поищу, кого бы на ужин подстрелить. Места хорошие, дичи полно.

От ее слов стало неловко. Такой я видел Евничку ой как нечасто. Может, правда за меня перепугалась?

Приблизительно через час над костром жарилась тушка зайца, а в котелке начинало побулькивать что-то чайно-душистое. Евника сидела в пол-оборота, задумчиво изучая облака. Красивая девушка. Нет, не Арабелла. Но — красивая, своей, легкой, веселящей красотой. Заплетенные утром смешные косички, небрежный поворот головы, капризные губы, тонкая гибкая фигурка. В ней есть что-то задорное, доброе, пусть тщательно скрываемое, маскируемое под внешней насмешливостью, граничащей с циничностью.

Я спросил:

— Слушай, а помнишь, ты что-то напевала днем, когда мы ехали?

— Угу, и чего?

— Ничего, просто мелодия показалась немного знакомой.

Девушка усмехнулась.

— Это одна из старых легенд Чертога. Мне она тоже нравится.

— Споешь?

— Без инструмента? — она качнула головой.

— Почему нет?

Евника пожала плечами и кинула в костер новую порцию. Поломанные, скрученные в жгуток веточки зашевелились, выгибаясь от жара, и вспыхнули красно-желтыми язычками огня. В воздух взлетели искры.

— Не знаю. Не очень люблю петь без аккомпанемента.

— Я бы хотел послушать.

Она тряхнула головой, отбрасывая косички, чтобы не мешались.

— Ну, хорошо.

И запела. Сначала тихонько, затем все громче и ярче…

Об этом молчали камни, молчал одинокий лес,
Молчали седые горы, молчали о даре с небес.
Не слышали наши ветры, не слышали ветры дальних
Легенду о Сыне света и мира сынах печальных.

Поведайте нам, о, скалы, поведайте нам, моря,
Легенду о солнце правды, о том, что сияла заря,
О солнце, взошедшем ночью, звезды лучезарном свете,
Мерцавшей на небе темном, о ярком живом рассвете.

Нет, мелодия — медленная, тягучая, плавная — была незнакомой. Слова… вслушиваясь в слова, я сидел притихший, чувствуя, как мурашки все быстрей и быстрей бегут по коже. Легенда…

Поведайте нам, о, скалы, поведайте нам, моря,
Поведайте, песни древних, поведай, чужая земля.
О том, что в далеком мире родился Младенец дивный,
О том, что из всех младенцев он был лишь один невинный.

О Сыне поведай, ветер, и Сына святом Отце,
О новом начале жизни и суетной жизни конце.
О том, что о нем молились, о том, что его так ждали,
Когда же он в мир родился, они его не узнали.

Вот солнце взошло, ликуйте!
Вот солнце взошло, встречайте!
Вот солнце взошло, смотрите!
Вот солнце взошло, внимайте!

Но свой возвышает голос идущий пред Сыном зря,
Внимают ему лишь волны, внимают ему лишь моря.
Так мало открывших сердце, так мало узнавших Слово.
Зовут небеса и бездна, и жертвенники готовы.

Я отклонился назад, запрокинув голову. Ее голос был бесподобен. Именно так. Не имел подобия ни с одним из тех, что я слышал раньше. Потрясающий. Нежно-плывущий и страстно-рвущийся, серебристо-звенящий и медно-литой. Я понял, почему им желала обладать Келская опера. И почему Евника отказалась. Невозможно упрятать такую чистоту и мощь в обветшалые каменные стены и деревянные декорации. Такому голосу нужна свобода. Под сенью зеленой листвы, на обрывах фьордов, в грохоте водопадов, на тропинках, бегущих сквозь цветочные луга… Полная и абсолютная свобода.

Вокруг стемнело, и на небе загорелась целая россыпь звезд.

Смотрите, дубы и рощи, смотрите и вы, холмы,
Как тучи слепы и мрачны, полны небеса горькой тьмы.
Услышьте мольбу о чаше, наполненной долей злою,
Смотрите, как свет Младенца исчез за густою мглою.

Одна звезда сорвалась тонким росчерком — высоким и звонким, как звук Евникиной песни — и умчалась за Лонгкольский хребет.

Как тихо вокруг, молчите.
Как тихо вокруг, стенайте.
Как тихо вокруг, смиритесь.
Как тихо вокруг, рыдайте.

Но слушайте, камни, ветер, но слушай, шумящий лес,
Но слушайте, песни древних — Младенец живой, он воскрес!
Вам крик торжества известен, ликуйте же с нами, скалы,
Ликуйте! Воскрес Младенец, и смерть от него бежала!

Затем небосклон прочертила другая звезда, третья. Начался натуральный звездопад. А Евника продолжала петь, ничего вокруг не замечая, словно вовсе отрешившись от мира.

Имеющий уши слышит, имеющий сердце знает,
Младенец опять вернется. Блажен, кто его встречает.

Последнюю строчку девушка произнесла почти речитативом.

Окончив петь, она выжидательно посмотрела на меня:

— Ну, как?

— Красиво, — ответил я. — Очень.

— Красиво и все? — полуобиженно протянула Евника. — Ладно, раз не понравилось, так и сказал бы. Значит, не буду тебе больше петь.

— Да ты что! Ев, не говори глупости! — Я все-таки решился сократить ее имя. — Мне очень понравилось! У тебя изумительный голос.

— Так уж прямо и изумительный? — она заметно оттаяла.

— Конечно! Я вообще ужасно честный. Если слышу, что девушка изумительно поет, то прямо так ей об этом и говорю.

Я улыбнулся, она, даже не уловив иронии, — вслед.

— Ев, слушай, эта песня… ты знаешь, о чем в ней говорится?

— То есть? Ну, старая легенда о Младенце, пришедшем на Великую землю Живых, о… Погоди… — Евника замерла. — Земля Живых… так ты… оттуда?

Рот остался полуоткрытым. Во взгляде отчетливо промелькнуло удивление, любопытство и… страх. Как тогда, после встречи с красными плащами.

— Да.

Рот открылся шире.

— Значит, ты все знаешь? О Мануиле и Дивном Младенце… что он снова вернется в мир. Знаешь не в легенде, а на самом деле?

— Я знаю, что сказано в наших Писаниях. С тех пор, как Младенец приходил к нам, тоже прошло много времени. Еще знаю то, что сам пережил. Личный опыт.

— А… расскажи мне, — неожиданно робко попросила Евника. — Пожалуйста. Про… про все!

— Расскажу, — я подмигнул. — Ты только не засни.

— Не засну, — серьезно ответила она. — И не надейся.

Что ж, я начал.

История вышла длинной. Настолько, что костер успел прогореть, а забытый ужин — остыть.