Экзамен жизни (фрагмент)

— Естественно, читала, только давно и уже не помню.

Однако мне все же пришлось выслушать, что писателя, известного даже в такой деревушке, следовало бы хорошо знать и помнить.

Быстро побежали солнечные летние деньки, наполненные купанием, прогулками, земляникой, малиной, черникой… Я, конечно же, пыталась и заниматься, обложившись учебниками то в саду, то на террасе, но получалось у меня неважно. Информации было очень много, она была разрознена, разные книги акцентировали разные факты, и я просто терялась. Хуже всего было то, что профессор предупредил меня, что на пересдаче у меня останется тот же самый вопрос: я должна буду подробно объяснить суть христианства. Это приводило меня в отчаяние.

С каждым днем мы все больше узнавали наших новых знакомых — и с каждым днем все больше на них дивились. Насмотревшись на других деревенских жителей, мы быстро убедились, что они далеко не такие милые, как Виктор и его родители. Моя теория о положительном воздействии деревенского образа жизни рассыпалась в прах. Местные мужики пили и искусно матерились, молодые ребята не отставали от них и нередко дрались; женщины часами сплетничали, обсуждали и ругали всех и вся. На этом фоне Александр Петрович, Ксения Ивановна и Виктор Градовы выделялись необыкновенно. Всегда приветливые, вежливые и доброжелательные, они были словно частью другого мира. Градовы много работали, особенно Виктор. Он следил за пасекой и за большим яблоневым садом, ухаживал за коровой, овцами, курами, постоянно что-то чинил или мастерил и никогда не отказывал в помощи соседям. Кроме того, Виктор был еще чем-то вроде местного ветеринара: к нему несли всех заболевших или поранившихся животных, и он охотно с ними возился, лечил, перевязывал, иногда даже оставлял на время у себя — «клал в лазарет».

Но больше всего поражало меня отношение Виктора к родителям. Никогда еще не видела я, чтобы взрослый мужчина так нежно любил отца и мать — и не стеснялся этой своей любви, не прятал ее за напускной небрежностью. То и дело мы видели в окно, как наши соседи мирно сидят втроем на террасе. Они пили чай и подолгу разговаривали. «О чем можно разговаривать с родителями?!» — недоумевала я. Часто Виктор что-то читал вслух, а старички сидели и внимательно слушали. Я не могла этого понять.

Градовых любили и уважали; много наслушались мы в деревне разных сплетен, но об этой семье никогда не слышали ни от кого худого слова — несмотря на то, что Градовы, как выяснилось, были бывшие москвичи, а ведь в деревнях обычно городских не любят — тем более москвичей.

Случайно услышанная от кого-то фраза о том, что Градовы несколько лет назад переехали сюда из Москвы, пробудила во мне любопытство. Мне захотелось узнать историю этой семьи — что оказалось очень нетрудно: стоило только обмолвиться о Градовых в разговоре с одной из местных старушек, и она выложила мне все.

— Градовы! Чудесные, чудесные люди. Всегда ко всем с добром, всегда помогут. А ведь пережили сколько? Вы не знаете? Ведь у них старший сын погиб в тюрьме, да и Виктор тоже сидел.

— За что?! — обомлела я.

— Известно за что — за веру. За что же еще сажать таких людей?

Я изумилась еще больше:

— Как за веру? Что значит за веру? Разве они верующие?

Старушка недоуменно на меня посмотрела:

— А разве вы не видите?