Глава 1

Глубоко под землей, там, куда не проникают даже черви и прочая вездесущая мелюзга, было светло. Безо всякого видимого источника Зал наполнял ровный матовый свет. Два десятка столбов поддерживали высокий сводчатый потолок, не отбрасывая теней ни на стены, ни на зеркально-гладкий пол.

К Залу не вели тайные ходы, свежий воздух не нагнетался вниз по шахтам или трубам, как в знаменитых восточных Алмазных подземельях. Зал вообще не имел ни единого входа — в привычном для человека смысле. Его обитатели, точнее, постоянные посетители в дверях не нуждались. А случайных здесь не было и никогда не будет, так что удивляться загадкам Зала некому. Он и не предназначался для существ из костей и плоти.

Однажды прозвучала негромкая команда, и земля, подчиняясь велению неведомого зодчего, расступилась, спрессовалась в непроницаемые стены и надежный купол. Сами собой выросли каменные, в два человеческих обхвата, колонны. Сам по себе однажды вспыхнул, больше не угасая, приглушенный свет.

Бесформенная студенистая масса тенью пронеслась мимо безымянного хуторка в шесть домов и, покружившись над болотцем, всосалась в землю возле воды.

Просочившись сквозь толщу, тень рыхлой пеной закапала на гладкий пол Зала. Секунды спустя из бурой лужи поднялась могучая фигура в шитом золотом камзоле. Залу, полному на две трети, предстал муж с густой копной черных волос, едва тронутых сединой. В другом месте и при других обстоятельствах его можно было назвать красивым: короткая щегольская бородка, смуглое лицо, узкий с горбинкой нос, правильные, чуть резкие черты лица. На плечи накинут алый плащ с крупной застежкой: пентаграмма с алой же, под цвет плаща причудливой литерой.

— Привет тебе, Яфмами́. Любишь ты эффектные появления, — гигант, восседающий на золотом кресле, говорил с ленцой, слегка растягивая слова.

То, что он здесь главный, следовало из надменной позы, из роскошного, несравнимо богаче, чем у остальных, одеяния, из подобострастных взглядов окружающих. И из того, что он единственный — сидел. Яфмами склонил голову и коснулся рукой живота, приветствуя сидящего:

— Вечно здравствуй, генерал. Я бы рад являться как все, но возраст… — Он скромно опустил глаза.

Не больше чем игра. Силы Яфмами хватало на то, чтобы при необходимости разрушить пару городов. Или чтобы создать несколько подобных залов, правда, не в пример меньших. И генерал Иасонд, и все остальные это понимали.

Хозяин Зала расхохотался:

— Полно, Яфмами, полно. Твой возраст нам известен. Никак не старше других. И силы тебе не занимать, — в следующий момент он стер с лица веселость. — Как дела в Карабане?

Центральная область и ее столица Карабан уже много лет находились в ведении Яфмами — перешли в наследство от преемника вместе с проблемами и долгами. Проблемы решились, долги улетучились, с этим князь управляться умел. Однако сейчас в его владениях вновь стало неспокойно: после десятилетий тишины и благоденствия объявились смутьяны. Князь разослал шпионов во все уголки города, однако без результата. Яфмами рассчитывал справиться с проблемой до того, как о ней узнают, но, видно, не судьба.

— Ну, Яфмами, я жду твоего донесения.

— Я нахожу дела в Карабане вполне сносными. — Князь подобрался, стараясь выглядеть как можно непринужденней.

— Ты находишь? — В голосе генерала звучала не то насмешка, не то неверие. — А мои ревизоры находят положение вещей критичным.

Яфмами вздрогнул. Ревизоры? В Карабане? И шпионы Яфмами их проворонили? Князь едва сдержался, чтобы не заскрипеть зубами.

— Я ничего не знаю о твоих ревизорах. Они не появлялись во дворце, и я…

— Ты идиот! — по-своему закончил фразу Иасонд. — Им не нужно было появляться в твоем дворце. Стоило пройтись по улицам, чтобы понять, что происходит. Ты настолько слеп, что не видишь, как из рук в руки гуляют листовки Истинных и рукописи Наказов? Настолько глух, что не слышишь, о чем говорят в корчмах?

— Я вижу и слышу все, что происходит в городе. Но все обстоит не так, как тебе доложили. Рискну предположить, кто был в наблюдателях. Кабулий?

За Кабулием и Яфмами числилась давняя распря. Еще с тех времен, когда владыка выбирал, кого из двоих поставить над Карабаном вместо прежнего князя, не справившегося со своими обязанностями. Яфмами тогда победил, но Кабулий помнил обиду и при каждой оказии стремился отомстить, уколоть. Если выйдет, свергнуть, опозорить, уничтожить.

— Кабулий лжив и мелочен. Он выдаст за существующее то, чего нет.

— Лжив? Ты забыл, каков сам? Забыл, что со мной лгать глупо?

— Я ничего не забыл. И не солгал тебе. Да, я не докладывал, ибо это пустяк, недостойный твоего внимания.

Генерал рассвирепел. Он встал, упершись руками в высокие подлокотники трона, и двинулся на Яфмами. В Зале мгновенно воцарилась тишина, все замерли, ожидая развязки, конец которой, по существу, был ясен.

Нет, не теперь. Иасонд снова уселся в кресло, презрительно сплюнув, продолжил:

— Говоришь, пустяк? Тогда почему этот пустяк все еще не устранен?

— Повелитель, — Яфмами тоже взял себя в руки, — я как раз им занимаюсь. Выявлены исполнители, скоро они выведут нас на организаторов смуты. Это вопрос времени, можешь не сомневаться.

— Я сомневаюсь, Яфмами. В твоих интересах доказать мне, что я не прав. Иди!

Иасонд взором пробороздил собравшихся, решая, кто будет следующим.

— Гансор, повелитель Тиса…

В Верхнем мире их звали Лживые.

* * *

Если бы Борис Иванов имел привычку чертыхаться, он бы точно знал, кому стоило побрать такую погоду. На дворе первое декабря, а творится какая-то хрень. Небо словно взбесилось.

Каждый день, начиная со вторника, не переставая, лил дождь. Противный, серый. Время от времени из-за низко нависших свинцовых туч выглядывало робкое солнышко. Оно было таким далеким и холодным, что проку от него… Хотя, каким должно быть солнце зимой? Вот дождь в декабре определенно должен быть снегом!

Косые росчерки капель, хорошо различимые в конусе света от фонаря, навевали тоску. Борис отнял лоб от оконного стекла и пробубнил под нос старую еврейскую шутку: «Что бы ни говорили, а ехать надо».

С работой не ладилось как-то с самого начала — то образованием не вышел, то стажем, то зарплата ему не нравилась, то у начальства заскок на почве оптимизации, и почему-то первым оптимизировали, сиречь сокращали, именно Борьку. В результате шесть рабочих мест — шесть увольнений. И одно бесконечное подтверждение собственной ненужности, никчемности, и вообще «почему я такой хороший, а меня никто не любит»?

Но сегодня на его улице таки перевернулся грузовик с арбузами — в Борисе вознуждались! Поэтому, вставай, одевайся, друг дорогой, и езжай в Медведково, где некой фирме, производящей не то обувь, не то одежду, срочно потребовался менеджер в отдел реализации.

Плотнее запахнув плащ и взяв дышащий на ладан зонт, Борис поплелся вниз по лестнице — лифт по обыкновению не работал. «То ли еще будет», — помянул он известную песенку, выбегая под теплый декабрьский ливень.

Будет, будет.

Потому что зонт взял и не раскрылся.

Хорошо хоть автобусная остановка в двух шагах от его теперешнего дома.

Во всех своих бедах Борис привычно винил себя, но, бывало, поминал и многострадальные гены. Хотя, справедливости ради, по себе проходился чаще — все-таки двадцать семь лет от роду, пора бы уж закрыть старые гештальты. И обзавестись новыми. Так он думал, но нет-нет да и начинал копаться и вспоминать…

Родным домом считалось Подмосковье. Отец Бориса, даром что Иван Иванович Иванов, по паспорту русский, был чистокровным евреем. Мать, собственно, тоже. Не запрещая отпрыску мимоходом и наскоками увлекаться культурой предков, сами родители ассимилировались настолько, что о собственном происхождении не вспоминали, отсюда и столь экзотическая для национальности фамилия. Сыну прочили великое будущее; стараниями отца Борис подавал документы в один московский вуз за другим. В результате провалился в юридический, поступил в медицинский и не окончил экономический. Но мнил себя светочем во всех трех областях. Друзья подозревали за ним грешок приписывать себе знание и четвертой, и пятой, и так далее областей. С них станется.

Подоспела армия. Рота охраны при одном из крупнейших в России оружейных заводов. Служба текла размеренно и не хлопотно… пока однажды ночью паре отслуживших по году пацанов не взбрело в голову пострелять.

Днем грузили продукцию. И, как позже выяснило следствие, кто-то решил «помылить» немножко автоматов и боеприпасов к ним, на продажу. Но производство и склады под периметром, где колючка, сто десять вольт, прожектора и вышки: «Стой, кто идет! Молчишь? Тогда на тебе! Огонь! Молчи дальше». По недолгому размышлению было решено осуществить план во время погрузки. Несколько ящиков незаметно уронили и затолкали поглубже в кусты. Однако воспользоваться краденым жулики не успели. Двое обкуренных черпаков, вообразив себя крутыми, размалевали морды и полезли ночью на территорию, поиграть в Шварценеггеров. Случайно парни наткнулись на знакомые армейские ящики, отдыхающие в кустах. Трудно сказать, как мог произойти подобный конфуз, но засекли парней лишь после того, как те обвешались укороченными калашами. Слава Богу, у них не до конца сорвало башню, чтобы сразу же открыть огонь. Далее все завязалось по стандартной схеме. Дежурный офицер нетвердой походкой «невзначай» продефилировал мимо, якобы по нужде, до ближайших кустиков, старательно не глядя по сторонам. На обратной дороге завернул в караулку…

Истошный вой сирены возвестил шварцам, что прогулка закончилась.

Поднятая в три утра рота не верила, что тревога не учебная. Не верила до тех пор, пока кого-то не разорвало метко брошенной гранатой. Короче, повеселились на славу.

Одного из отморозков убили в перестрелке, второй покончил с собой. Но до сих пор, даже спустя столько лет, Бориса мучила тупая уверенность, что первого сняла не чья-то, а именно его пуля.

…Сегодня Борису повезло вдвойне — автобус нарисовался моментально. Хотя обычно городской транспорт функционирует по варварскому принципу: нужный автобус (троллейбус, трамвай) отходит от остановки ровно за двадцать секунд до твоего появления или прибывает через минуту после того, как сядешь в такси. Неизвестно, кто первый вывел эту закономерность, но работает она не хуже швейцарских часов.

Пропустив бабулю с клюкой, Борис втиснулся в салон. На улице стемнело, и он уставился на собственное отражение в стекле.

— Так, задняя площадочка, предъявляем, что у нас за проезд, — раздался голос, неотвратимый как падение на плаху палаческого топора. Народ засуетился, плечами и локтями освобождая крошечное пространство возле карманов, дабы продемонстрировать проездные талоны.

Борис постарался сделаться максимально незаметным. Елки-палки, что делать?

— Что у вас за проезд?

Мужчина слева от Иванова кое-как вытянул из сплошной массы тел руку с магнитной карточкой.

— Хорошо. Так, у вас? — Грозная тетка устремила взор на Бориса.

— М… у меня… вы знаете, — замялся тот. — Я деньги дома забыл. — Он виновато потупился. — Можно мне…

— Можно, до следующей остановки. А там на выход и домой за деньгами.

— Легко сказать «домой». Дождина вон какой, — попытался надавить на жалость Борис, но его уже не слушали.

Молодой человек сделал робкую попытку протиснуться к выходу, не желая спорить с контролером, и тут, совсем рядом…

— Борька! Ты, что ли?

Борис с трудом развернулся и разглядел счастливо улыбающуюся физиономию.

— Алька?..